Вы тут

Зарина Бикмуллина. Кисти Рембрандта


И не по мнозех днех собрав все мний сын,

отыде на страну далече,             

и ту расточи имение свое, живый блудно.


—   А я до Нагорного точно доеду?
Кондукторша была уже порядком раздражена назойливым пассажиром.
—    Точно, точно!
—    А вы мне точно скажете, когда выйти? Контролерша потихоньку начала закипать.
—    Мужчина, у меня склероза нет, если вы мне пять раз повторили, то я уж точно высажу вас там, где надо!
Пассажир ненадолго успокоился, но все еще продолжал нервно бегать глазами по автобусу. Встретив чей-нибудь взгляд, он с мольбой заглядывал в лицо, как потерявшийся ребенок.
На очередной остановке двери автобуса с шипением приоткрылись, и в салон вошел IPhone, к которому в качестве дополнительного софта прилагалась моднявая барышня в дырявых джинсах. IPhone уселся рядом с беспокойным пассажиром. Тот посмотрел на него снизу вверх.
—    Вы не знаете, как дойти до Нагорного? — робко вопросил мужчина. В глазах барышни отобразилась активная мыслительная деятельность, прямо-таки движение шестеренок, после чего она изволила ответить:
—    А это вообще где? — надула большой пузырь жевательной резинки, пахнущей арбузом, и громко им щелкнула.
От пассажира пахло не арбузом, а перегаром. Личность это была непримечательная: невысокий, сутулый, щупленький мужичок с брутальной, прямо-таки голливудской щетиной. Выглядел он лет на пятьдесят, хотя кто знает… Все его лицо можно было бы обрисовать несколькими полукругами: мешки под глазами, нос картошкой и носогубный треугольник, опять-таки, не треугольный, а полукруглый — всему причиной уныло обвисшие щеки. Глаза имели вообще какой-то невнятный оттенок: то ли голубоватые, то ли серые. На фоне почерневшего лица они казались прозрачными и даже неживыми, но вместе с тем выражение их было какое-то молящее — неясно о чем. Куцые брови и обвисшие веки словно делали акцент на этих глазах, отчего взгляд мужичка казался по-детски наивным  и даже изумленным. Если бы не потемневшие белки, цветом напоминавшие матрасы в поезде Нижний Тагил—Волчанск, можно было бы сказать, что глаза эти с удивленным взглядом случайно заблудились на лице профессионального забулдыги.
Одет он был в невнятный свисающий свитер и синие треники с гордой надписью «Adibas». Свитер то ли был ему велик, то ли просто износился до такой степени, что весь энтузиазм, который заставлял несчастный предмет гардероба держаться на сутулых плечах, иссяк — и теперь невозможно было даже определить, какого он был цвета. Кажется, белого.
—    А куда мне там идти? — снова заговорил он.
Кондукторша  издала  неопределенный  звук, нечто среднее между «пыф» и «уфф», и выпустила из одного уха струйку пара.
Мужчина начал оправдываться:
—    Я там семнадцать лет не был… А только вышел, сразу туда — а дороги не помню. Она вверх подымается?
—    Нет! — рявкнула контролерша. — Выйдете на остановке, немного назад пройдете и вверх подниметесь!
—    А я уж думал, может, кто проводит. У меня мать там живет… Может, и на порог не пустит, — тихо пробормотал пассажир.
Наконец автобус остановился у серой будочки, совмещавшей функции остановки и ларька, где когда-то ворчливая продавщица с таинственными гусарскими усами над верхней губой продавала сигареты и пиво в трехлитровых бидонах — чтобы страждущие могли приложиться к благословенной жидкости. Впрочем, ларек пустовал уже давно, деревянные опоры покосились, вывеска, некогда гордо гласившая «Встреча», отвалилась, и лишь недавно установленное электронное табло, на котором зловеще горели красные цифры: «До прибытия 91 автобуса осталось 7 минут», подавало какие-то признаки жизни. Кондукторша с видимым облегчением крикнула:
«Наго-о-орный! Мужчина, вам выходить!»
Пассажир встал и пошел к дверям, но вдруг остановился и с потерянным видом посмотрел на нее:
—    А… куда?
—    Вон туда, вверх, давайте, не задерживайте! — отрывисто пролаяла контролерша.
Пассажир шагнул на серый поребрик, и красный автобус, счастливо взмыкнув, умчался навстречу обеденному  перерыву.  Мужичок  остался  на остановке один. За останками серого ларька виднелся забор   неопределенного цвета, из-за которого выглядывала яблоня, вся в цвету. Несколько веток нависло над улицей, и бело-розовые лепестки сыпались на зеленую траву. Под яблоней бодро зеленела едва появившаяся редиска.
Яблоню густо облепили взъерошенные воробьи, которые бодро обсуждали глобальное потепление и геополитическую  обстановку  в  Зимбабве, — вид у них был серьезный и озабоченный. Бело-розовая яблоня с сидящими на ней коричнево-сероватыми воробьями напоминала портрет Жанны Самари, на который далекий от эстетического чувства колхозник бросил горсть гречишных зерен. На недооцененный шедевр приземлилась франтоватая сорока с щегольской манишкой и иссиня-черными фалдами фрака. Прибыл и президент Всемирной Ассоциации по вопросам геополитической обстановки в Зимбабве. На портрет Жанны Самари нерадивый селянин подкинул арбузную косточку.
Сорока начала трещать без умолку — видимо, распекать подчиненных. Те не захотели слушать ее возмущения и дружной стайкой слетели с дерева.
Мужичок словно вышел из оцепенения и медленно начал подниматься вверх вдоль серого забора.
В его голове мелькали обрывки воспоминаний, случайные наборы слов и мыслей. Дочь — сейчас уже наверняка далеко не малышка. Мать — отчего-то она вспоминалась такой, какой была в детстве, когда он приходил домой слишком поздно и с полными карманами надерганных на чужом участке яблок. У соседей были три яблони: одна «аниска» и две «волжские красавицы». Ваське «аниска» не нравилась, она была какая-то рыхлая и мутная, как кисель в детском лагере. Совсем другое дело — «волжская красавица», душистая, сладкая, хрустящая, сочная. Когда ее срываешь, слегка повернув заветный плод на четверть оборота, и он сам падает тебе  в руки, ты сразу чувствуешь этот невероятный запах, свежий и терпкий одновременно. Набираешь полные карманы, бежишь скорее домой, чтобы не засекли, и одно яблоко надкусываешь по дороге, потерев о старую отцовскую рубашку… А у него такая сочная белая мякоть, оно хрустит и пахнет летом. В те дни, когда он шел с добычей домой, мама словно чутьем обо всем знала заранее. Она грозно вставала в двери, сложив на груди руки и строго поджав губы. И Васька шел на покаяние к соседям — сдавать краденое. Соседи, разумеется, давали индульгенцию, но яблоки все-таки оставляли себе.
У Васькиных родителей яблонь не было.
Почему-то мать вспоминалась только такая — из детства.
Василий прошел мимо унылого забора и остановился в нерешительности: дорога расходилась вправо и влево, как рогатка, из которой он в детстве стрелял в воробьев ягодками рябины.
Он решительно не помнил, куда идти дальше — направо или налево.  В голову отчего-то настойчиво лезла глупая детская считалочка, при помощи которой они с пацанами определяли водящего:

Вышел немец из тумана

Вынул ножик из кармана…

Василий закрыл глаза и потер виски. Недавно выпитая дешевая сивуха оказывала свое действие — голова начинала раскалываться. Хмель уже давно выветрился, остались только печальные последствия: противная головная боль и ощущение, будто все бесчисленные кошки бабки Нюры из соседнего дома выстроились в очередь, чтобы нагадить у него во рту. Он с надеждой обратился к проходящей мимо пожилой женщине с  мальчиком, который воображал себя вертолетом: вращал в руках длинную палку и угрожающе жужжал.
—    Эй, мать… Слушай, мать! Где здесь дом Горелкиных? Женщина была искренне возмущена.
—    Да какая я тебе мать? На себя посмотри, рыло алкогольное! От самого бражкой разит на всю округу, а все туда же — мать…
Мальчик на секунду перестал быть вертолетом и просто стоял, приоткрыв рот и механически раскачивая в руках палку, подобно метроному: туда-сюда… Туда-сюда…
Женщина схватила его за руку и, шипя какие-то ругательства, потащила прочь.
Василий недоуменно посмотрел на нее. Дома все были незнакомые: кое-где, взрыв разноцветными шляпками мокрую землю, дождевыми грибами выросли совсем новые строения, на каких-то обновили крышу, где-то поставили новый забор, и Василий никак не мог найти тот самый. Мимо него вихрем пронеслась стайка мальчишек — очевидно, наперегонки. Позади всех, задыхаясь, бежал низенький пухленький мальчик и истошно орал вслед товарищам: «Кроме меня, и точка!» Василий вспомнил, как сам бегал наперегонки и всегда приходил вторым — быстрее него бегал только Гришка Мартынов — высокий, голенастый, как петух, поджарый, да к тому же еще и старше Васьки на два года. Тогда был август, даже, может, последняя неделя лета; они всей толпой бежали по поселку, а из окна с затейливыми резными наличниками на них завистливо пялил зенки Пашка Шаров — тот сломал ногу, упав в овраг с велосипеда. А нечего было перед товарищами хвастать, мол, «Орленок» у меня. Васька бежал вторым и уже начал обгонять Гришку. Надежда, что он хоть раз обгонит этого несносного наглеца, придала ему сил, и он резким рывком вырвался вперед. Оставалось всего несколько метров до старого дерева с дуплом — условного места, означающего финиш, но вдруг прямо на финишной полосе появилась мама Васьки, схватила его за локоть и потащила домой. Гришка  опустил руку  на шероховатый ствол дерева и, торжествующе сверкнув глазами, гаркнул: «Первый!». В Ваське закипела жгучая обида, и он прямо-таки взвыл от разочарования, давясь слезами и отчаянно хлюпая носом. Мама затащила его в дом — и от души отлупила ремнем за то, что умчался на улицу, так и не решив задачки, заданные на лето. Все на потом откладывал.
…Зеленый дом с простеньким крылечком и почтовым ящиком на заборе, на котором шаловливая Васькина рука намалевала чертяку…
Василий тряхнул головой с короткими редеющими волосами и зашагал вверх по улице.

*  * *
Остановившись возле того дома, Василий замер в нерешительности. Вроде бы похож, и окна те же, даже занавески, кажется… Хотя задорного почтового ящика уже давно не было, как и забора, а с крыши белым глазом подозрительно посматривала телевизионная тарелка.
Увидев за забором подозрительного мужика с типичной алкоголической физиономией, который уже несколько минут рассматривает дом, на крыльцо выкатилась толстая тетка лет эдак пятидесяти с коротким ежиком волос,  покрашенных в истерично-красный цвет.
—    Вам что надо?
—    Мать позовите. Скажите, Васька вернулся, — сипло проговорил Василий.
Тетка ошеломленно на него уставилась.
—    Вы кто вообще такой?
—    Василий я, Горелкин, — гость кашлянул, чтобы скрыть волнение и хоть как-то прочистить пропитое горло. — Мать где?
—    Вы, видать, напутали что-то. Нет тут никакой матери, никаких Горелкиных, и быть не может. Тут я живу.
—    Но как же… — Василий осекся. — А давно?
—    А чего это вы интересуетесь? — подозрительно прищурилась тетка.
—    Да у меня мамаша в этом доме жила… Я семнадцать лет тут не был, только вышел — и сразу сюда, — он повторял эти слова как заведенный. — У меня дочь уже взрослая, а мать, наверное, и на порог не пустит.
—    Ааа… Так вы бывших жильцов ищете? — наконец догадалась тетка. — Так они переехали.
—    И давно?
—    Да, почитай, шесть лет назад. Как хозяйка померла, так они и…
—    Как — померла? Тетка пожала плечами.
—    Как все люди мрут, так и она. Уже в возрасте, кажется, была. Невестка ее, с дочкой, Ленкой, кажись, тоже съехала.
Василий некоторое время стоял молча, а потом медленно повернулся и побрел куда глаза глядят. Он шел долго, пока не стемнело. Наткнувшись на ларек «Роспечати», спросил у пожилой, похожей на стрекозу продавщицы восемь фанфуриков и выхлебал их один за другим, остервенело бросая в серый забор пустые скляночки и с наслаждением слушая звон разбивающегося стекла. «Лосьон хлебный для лица» и «Лосьон перцовый для волос» разлетались на кусочки, и вместе с ними, казалось, разбивалась в памяти Василия грозная мамаша, стоящая в дверях и готовящаяся низвергнуть на голову Васьки целый ураган бранных слов. Низкопробный технический спирт ударил в голову, и Василий, зашатавшись, оперся на стенку ларька. Когда земля и небо закончили рокировку, он снова постучал в маленькое окошечко и купил еще три флакона. Шатаясь, пошел по улице, по пути открыв еще один флакончик, и высосал его содержимое. На противоположной стороне улицы он вдруг увидел чье-то знакомое лицо и, расставив объятия, пошел через оживленную трассу.

*  * *
Они ехали на дачу к друзьям, которые уже жарили шашлыки.
—    Мяско — блеск, едьте быстрее, пока мы все не съели! — проорал пьяный голос Женьки в телефонную трубку.
—    Смотрите, дождитесь нас! — погрозила пальцем пассажирка — законопослушный водитель за рулем никогда не разговаривал по телефону, и ей приходилось исполнять обязанности секретарши, отвечая на звонки.
Видимо, из дружеских чувств товарищи не стали есть мясо, зато по полной программе отыгрались на выпивке…
—    Привезите еще бухла, чтобы окончательно низвергнуть этот вертеп в пучину ада, — похоронно-серьезно донесся из трубки голос Владика, который должен был развозить честную компанию, находящуюся на даче, по домам и посему не брал в рот ни капли. Голос его был трезв и звучал с такой тоской и унынием, что скулы сводило от ощущения какой-то вяжущей гадости, напоминающей незрелую хурму.
—    Не переживай, уже везем, — усмехнулась девушка на переднем пассажирском сиденье.
В багажнике их автомобиля таинственно булькала о вселенских тайнах жидкость темного цвета с благородным запахом. Рядом простецки звенели бутылки с прозрачной жидкостью. Перекатывались два огромных арбуза, издававшие утробный звон, если постучать костяшками пальцев. В пакете лежали дорогие польские яблоки — с восковым налетом, ярким цветом холеной толстой шкурки и ватным вкусом мякоти.
Водитель изо всех сил вдавил педаль тормоза, но опоздал. Глухой удар.
—    Леш! Что это было? — изумленно прошептала девушка на пассажирском сиденье через несколько секунд после столкновения.
Лицо водителя приняло оттенок яблоневых лепестков.
—    Мы, кажется, бомжа сбили, — медленно произнес он.
—    Надо помочь ему! — пассажирка, сбросив оцепенение, потянулась открывать дверь, но молодой человек, сидящий за рулем, остановил ее. Хладнокровие возвращалось к нему с невероятной скоростью.
—    Стоять. Лен, я понял. Это разводилово. Ты сейчас подойдешь к нему, а он такой: за десять кусков готов все  забыть.
—    И что ты предлагаешь делать?
—    Едем. Нас тут не было, ничего не помним и не знаем. Девушка посмотрела на него, как на ненормального.
—    Леш, ты понимаешь, что ты вообще говоришь? Ты понимаешь, что мы сбили человека? Давай хотя бы «скорую» вызовем!
Водитель воровато осмотрелся.
—    Камер нет, — пробормотал он себе под нос.
Машина дала задний ход и, аккуратно объехав распростертое на асфальте тело с бессмысленными распахнутыми глазами, рванулась вперед. Отъехав километра четыре, водитель остановился, вышел из машины и внимательно осмотрел автомобиль. Обратно за руль сел мрачнее тучи.
—    Бампер, скотина, помял, — сквозь зубы процедил Алексей.
Девушка боялась поднять на него глаза. Она зажмурилась и молча кусала кулаки, на которые капали соленые холодные слезы.
А через пять месяцев Колобов Алексей Степанович и Горелкина Елена Васильевна официально зарегистрировали свои отношения.

Выбар рэдакцыі

Грамадства

Пераможца «Жанчыны года-2018»: З трыма дзецьмі можа справіцца кожная пара

Пераможца «Жанчыны года-2018»: З трыма дзецьмі можа справіцца кожная пара

Тры гады таму прозвішча Трыкоза ўжо было на слыху.

Грамадства

Мэр Брэста Аляксандр Рагачук: Дзеці ў пясочніцах на касцях гуляць не будуць

Мэр Брэста Аляксандр Рагачук: Дзеці ў пясочніцах на касцях гуляць не будуць

Кіраўнік Брэсцкага гарвыканкама адмеркаваў рэзанансную тэму раскопак на тэрыторыі гета.

Культура

Як  мастак Май Данцыг ствараў свае карціны

Як мастак Май Данцыг ствараў свае карціны

Наватар, «шасцідзясятнік», ваяўнічы аптыміст — гэта ўсё пра яго.