Вы тут

Изяслав Котляров. Нигдея


Планета – земной океан,

едва ограниченный небом…

И знаю: есть множество стран,

в которых я всё ещё не был. 

Но вижу мерцающий свет,

вобравший иную планету.

Я понял всемирный секрет:

есть страны, которых нам нету.

В Цыгании мысли мои

и нынче как будто векуют,

в ней жить лишь цыгане могли,

что больше уже не кочуют.

Вновь прошлому будущим рад…

Прости меня, солнечный Боже, ―

я знаю, что есть Самарканд,

но есть Самаркандия тоже.

И Эсперантуйо – страна,

где все однолюбо речисты, 

не каждому явно видна, ―   

живут в ней лишь эсперантисты.

На флаге зелёном у них  

белеет квадрат со звездою.

Так мало им знаний моих, ―

пришлось расставаться с мечтою.

Надеяться? Нет, не готов –

весь мир нам уже не квартира…

Простите и мне, Заменгоф, ―

не буду я в гражданах мира.

Хоть явственно помнится мне,

что каждый себя лишь находит,

что в этой весёлой стране

и солнышко-то не заходит.

Швейцарий не менее ста

там в разных краях насчитали,

озёрная в них красота

латышской, литовской печали.

Аркадия в Греции есть,                   

а в Азии – Беренгиада.             

Лемурия где-то, Бог весть,

осталась на дне океана

Индийского… Жил среди них,

да-да, средь лемуров когда-то.

Но к дикости их не привык, ―

они из отряда приматов.

Мир неба не знает сторон.

Я чувствую чью-то обиду,

ведь нет, не придумал Платон, ―           

я видел его Атлантиду.                                

Ещё в Пацифиде бывал,

бывал я и в Полинезиде …                

На счастье своё уповал

в Охотии и в Ниппониде.

Хоть нету богаче страны

в непознанном всё-таки мире,

ещё в соломоновы дни

не ради слепой похвальбы

везли мореплавы-рабы

и золото в храм, и сапфиры.

Сандалова дерева блеск

я видел прищуренным взглядом…

Шёл в Северной Индии век         

своей недоступностью правдам.

Пусть тайны Офир берегут, ―                 

богатый не станет счастливей.

И нынче нам всё ещё лгут

о Баб-эль-Мандебском проливе.

Жил с готами в Скифии я,

её называли там – Ойум,

а каждый родник для питья

шептал мне: «И душу омою…»

Ведь Ойум и значит «вода»,

неважно – Днепра иль Дуная…

Я жил непонятно когда

у самого, может быть, рая.

…В Тридевятое царство ходил,

в Мьянме духов искал в пантеоне…                 

Натов помню, а дух Тханьямин

был Верховным в каком-то каноне.

Обходил стороною Аид,

миновал древнегреческий Гадес…                

Мир лишь потусторонний хранил

мёртвых царств не волшебную радость.

Знал Элизиум, знал и Тартар,                             

понял нижним лишь верхнее небо.

Был я молод тогда или стар?

Да и был я тогда или не был?

Только память, как будто чутьё,

всё бредёт в скандинавских просторах.

«Хель» иль «Нифльхель» ― пространство ничьё,      

с ними Вальхалле небное в ссоре.

Помню: в Асгарде – царстве богов –

вновь небесное встретил селенье.

Скандинавский туман облаков

затмевал предо мной отдаленье.

Помню: тайну доверили мне,                 

и поверил, нисколько не споря,

в то, что Мидгард стоит на земле,

как-то поднятой всё же из моря.

Он ещё заселялся людьми.

Смерть взяла великана Имира…

Знал я Утгард злопамятной тьмы

вне пределов живущего мира.

Рядом Ётунхейм – ётунов край,         

царство этих презлых великанов.

Крикнул кто-то из них: «Умирай!»

Не жалел я ни слёз, ни поклонов…

Асгард где-то и в небе найду,

если временным время не станет.     

Я и долгим скитаньем пройду

то, что слёзным прощаньем сияет.

Различу осетинскую речь…

Ни одной не отмечена картой

та страна, что сумела сберечь

мной увиденных некогда нартов.

Воевать со страною Терк-Турк

им тогда довелось почему-то…

Выбирается память из пут

то в уют, то опять из уюта.

Донбеттыра – страна под водой, ―

часто нарты её посещали

то с какой-то своею бедой,

то с предчувствием близкой печали.

Там родные им люди везде, ―

я не понял, что их разлучило.

В каждом было и то, что в судьбе,

что-то и сверхъестественно было.

Все шептались, что в мёртвых страну

путь живым, как всегда, безвозвратен.

Поминали Сослана жену, ―

как ему помогла, не понять мне, ―

возвратиться… Хоть нету верней

тех, что в мифах оставлены, ликов.

Да, конечно же, это Орфей                            

и зовущая тень Эвридики…

В тридесятом я царстве бывал,

что за морем и огненной речкой.

Помню: в пропасть едва не упал

и в лесу поблуждал бесконечном.

Вёл красавицы сказочный след,

молодильные яблоки звали…

Что воды исцеляющей нет,

мне волшебники сами солгали.

Под землёй, под водой, на горе

это царство меня поджидало.

Холод чувствовал я и в жаре,

а в мороз вдруг жарой обдавало.

Я и сам обретал волшебство –

и, почти позабыв человечью,

разговаривал чаще всего

тоже птичьей, щебечущей речью.

Успокаивал словом зверей,

останавливал пулю в полёте

и страшился чего-то людей,

не живущих уже на свободе.

Их, ещё хотиагский, язык,                   

мне и нынче совсем непонятен,                                 

но и тур, зло рыкающий бык,

отвечал мне на нём, как приятель.

Вырий, Ирий – восточных славян      

государство тепла и уюта, ―           

птицы разных мне памятных стран

зимовать прилетали оттуда.

Даже змеи сползались в неё,                    

словно в готскую некогда Ойум…

Водяное пространство своё

назвала она всё-таки морем.

Чёрным. Так и зовётся теперь

у низовий Днепра и Дуная.

Я – свидетель забытых потерь

обретённого некогда рая.

Замыкалась зимою земля,

а весною она отмыкалась, ―                        

первым громом приветно гремя,

дальним эхом потом откликалась.

Только это, наверно, не там, ―

перепуталось что-то во взоре.

Рассказать я сумею ли вам

то, что видел уже в Лукоморье?

Всё в иной, непонятной красе, ―

вспоминаю об этом пугливо…

Умирали там на зиму все,

а весной оживали счастливо.

Жизнь от счастья иль к счастью вела –

от себя или всё ж за собою?

Властно Шамбала вдруг позвала,      

где Тарим и Сита Сырдарьёю                  

восемь гор лепестково свела

в лотос, что расцветает весною.

Там столетие царствовал жрец,

о сакральном он мыслил сакрально.

«Что о мандале скажешь, отец?» ―

я спросил, но звучало банально.

Круг, пространство, страна, колесо,

совокупность, орбита и округ, ―

перечислил, но это – не всё.

Непонятно: вздохнул или охнул,

жезлом небо насквозь проколол,

в поднебесье надолго оставил…

Будто впрямь центр Вселенной обрёл

и ничуть предо мной не лукавил.

«Центр Вселенной на лотос похож», ―

я сказал, даже взгляд обжигая.

Брызги искр, словно огненный дождь,

возникали и гасли, мерцая.

«Ямантаки», ― мне кто-то сказал.

«Беловодье», ― воспрянуло эхо…

На Алтай меня ветер позвал –

неизвестного времени веха.

Были белыми их острова, ―

были, небыли, небыли, были…

Может, всё же легенда права,

и они даже сёстрами были –               

Беловодье и Шамбала. Да,          

коль Эдем где-то в Азии знали.        

Но искать не хватило труда,

да и нынче нам хватит едва ли,

если только не выручит Бог,

не вернёт колокольному звону…         

Рай сместился теперь на Восток,

ближе к Индии или к Цейлону.                

И Китаю доступнее вдруг

стал Эдем, что за огненной сутью…

Что им Север, и Запад, и Юг,

и моё приближение Русью?!

Вспыхнул голос и тут же погас.

Ниоткуда – шаманяще-звонкий…

Да, о том, что для рая не раз

воевал Александр Македонский.

А сейчас и священник Меффрет

скажет, если вдруг мысленно спросим,

что святые Василий, Амвросий

от него услыхали секрет.

Выше самой высокой горы,

в сорока морских саженей выше,

рай с той самой библейской поры

и не виден ещё, и не слышен.

Я его обошёл стороной,

иль оплыл, облетел?.. Непонятно…

Побоялся какой-то виной,

тот же путь продолжая возвратно.

Стран «блаженных» так много, что я

поимённо их вряд ли припомню.

Остров Сирия, иль Сирия,                                                 

Гесперид, – сад сиянием полню,

если памятью так вот гляжу

сквозь века, отстранённо пустые,

и лишь взглядом уже нахожу

чудо-яблоки, впрямь золотые.

Кронос греческий, римский Сатурн –

божества плодородия, что ли?

Может статься, и нынче их чтут,

но в другой, уже царственной роли

мест блаженных, где век золотой,

где и строгое даже не строго,

где мечту не считают мечтой

обитатели мира земного.

Или явь нынче тоже – мираж?

Тишина – из умолкшего звона.

«Ат-лан-ти-да», ― я слышал не раз       

в молодых диалогах Платона.                            

Диодору поверил тогда я,  

хоть поверить мне было непросто

в остров тот, что зовётся Панхайя,                          

и в другой – это солнечный остров

у Аравии, где океан,

что и нынче зовётся Индийским.

Я нашёл их, лишь схлынул туман

и развеялся путь мой неблизкий.

О плохом там и думать-то грех.

Тишина добротою согрета…

Вот где всё создаётся для всех,

всё для всех – никакого запрета.

А земля, что Великой звалась,

или всё-таки жизни землёю?

Помню ту, где лишь женская власть

и небесной была, и земною.

Полуявь? Полуявь, полусон?

Ах, как странно, как всё-таки странно!

Всплыл вдруг остров живой – Авалон,

а на нём – даже фея Моргана.

Это ею Артур был спасён,

да, король, в том бою у Камлана.

Кельтских мифов реальная суть

мне открылась в просторах Бретани.

Логрис мог ли тогда я минуть,

если знал и об этом заранее?

Там всей высью становится даль

и плывёт – непонятно какая,

где-то в ней и скрывает печаль

та библейская чаша Грааля.      

Век двенадцатый встретился мне                     

там, где нынче взрастилась Европа.

Был в пресвитера гулкой стране,

а она – Иоанна ли проба?              

В четырёх не бесславных веках

царь-священник таил и таился.

Зависть тоже – ликующий страх,

оттого никому не открылся.              

В той стране каждый воином был, ―

ни войны за четыре столетья…

Бог не выдал: скрывающих скрыл,

сделал так, что могу не уметь я

вам об этой стране рассказать.

Где? Нигде… Ни о чём… Ниоткуда…

А беспамятству лучше молчать,

если только себе не иуда.

И забрёл я в шестнадцатый век –                

в золотую страну Эльдорадо.                       

Видел, как золотой человек

плыл по озеру… Озеро радо, ―

жадно золото отняло, смыв,

чибчамунсков ведь это заплыв…

Не вода – золотая прохлада.

Имя озера – Гуатавита,                  

средь индейцев оно знаменито.

Искупаться в нём я не рискнул, ―

ветер, что ли, меня отвернул?

Брёл, шаги доверяя поляне,

всё искал золотистую дверь

где-то… где-то… Да-да, в Попаяне, ― 

что в Колумбии город теперь.             

Ни к чему авантюрные риски,

там не те уже нынче муиски.          

Мир с индейцами – хуже вражды, ―         

не ищите бедою беды.                                            

Вы спросите об этом у Рэли,

что, пиратствуя, люди сумели…

Он Гвианской империей лгал, ―

даже книгу о ней написал.

Мне бы как-то молчанием надо

всех порадовать: есть эльдорадо               

там, где каждый поныне живёт.

Кто не понял – однажды поймёт.

Это я говорю, побывавший

в странах, где-то, куда-то пропавших.

Кокейн, Кокань, ― как эхо в туман…                     

Люберланд, Шлараффенланд… Их столько,

что ни Библия и ни Коран

не отыщут в истоках истоков.

«Кокань» ― значит (неужто?) «нигде»,    

а нигде – значит всё же, – повсюду.           

Что скажу я пытливому люду,                 

что отвечу влекущей звезде?                                

Знайте, милые мне человеки:

видел я и молочные реки,

и кисельные их берега, ―

жизнь сама же судьбе помогла.          

Что де-факто – всегда ли де-юре?

Не ищите Артура в Артуре,                      

Остров яблок иль холм из стекла.            

И Дворец, что у Аристофана,

канул где-то на дно океана… 

Были… было… и был… и была…

Безыдейная эта идея,

есть страна, что зовётся Нигдея, ―      

вам в награду, а может, в укор,

не туда увожу разговор.

Жизнь сама почему-то сумела –

подсказала предел без предела…           

Город Солнца возвёл Кампанелла,

Бэкон всем Атлантиду открыл.                     

А другие – Спорумб, Севаринд, ―    

их страна Севарамб не таит…                        

Я, признаюсь, проездом бывал там, ― 

удивлялся и зодчим талантам…                   

Возвращенье ещё предстоит.                     

Да-да-да, с севарамбами встреча.        

И в Спорумбе споруи всё ждут.                           

Никому ничего не переча,

я уютом сочту неуют.

Расспросить бы епископа Холла

о Крапулии, – правду ли пишет,                      

называя «страною излишеств»

пять условий достатка земного.     

Об увиденном спрашивать стыдно.

Очевидное – не очевидно.

И Лаверния, да, и Морония,                                           

Памфагойя – неведомо чья…

Всё, о чём промолчала ирония,                      

знал излишеств не знающий я.                   

Князь Щербатов… Ну вот и Россия!

Офицерской зовётся земля.

Что-то тучи родные спросили, ―

рассыпаются, мраком пыля.

Перегаб на реке, на Невие,

по-санскритски все в нём говорят.

Уж не помню, когда там впервые

понял то, как творенья творят.

Перегаб – Петербург, а Невия,

ну конечно же, ― это Нева…

Никакой знать не знаю молвы я,

знаю лишь очевидца права,

что он Сарским Селом называет, 

Габиновьей, Тервеком и Голвой, ―    

каждый правдой своей понимает,

иль тоской, или радостью долгой.

Да, реалии наши реальны.

И зачем напридумывал князь?

Всё равно города или страны

очень просто звучаньем узнать:

Тервек – Тверь, Габиновия – Новгород,        

Холбо – Волхов… К чему имена?

Я – веков путешествия долгого

потерявшая сущность страна.

СССР и на карте не сыщешь,

хоть реалий её и не счесть…

Миф такой, что его не опишешь, ―

нету правды, хоть кажется, есть.

Бентамия какая-то, что ли?..                   

Столько славы победной и воли –

и такой клочковатый распад!..

Я из этой затравленной боли

шёл вперёд, ― оказалось – назад.

Недостойною имени стала

и, ещё не явившись, пропала…

Прячу свой эсэсэровский взгляд.

Быть на картах – и вовсе исчезнуть?!

Знал я страны, что канули в бездну,

ну а в этой – родился и жил.

И отец, и страдалица-мама

родились в ней… А принцип Бентама?  

Пусть разумно живёт эгоизм.

Жизнь – налево, направо и прямо,

а назад – это вовсе не жизнь.

Ожиданьем устал в ожиданьях,

что-то я заплутал и в плутаньях,

как другие – на Дарье-реке

иль в Анапе, где лучше, чем всюду,

и не только российскому люду,

если жить от себя вдалеке.

Там, где радости тоже из горя,

не Утопия Томаса Мора,

а Утония – мнимости явь.

Широту её ложную знаю,

берег западный вдоль проезжаю,

Портосид над рекою Сидон.

И моя проплывала там шхуна.

Утонтаун столичный… Бургуна…

Нет границ, если нету сторон.

Все мы путаем: сколько и столько…

Оттого ли республику Тонга         

посетил, а не только прочёл?

И Берберию славного Рибо…

Никакого не знаю я «либо», ―

выбор в том, что, учтя, не учёл.

Побродил в Зазеркалье с Алисой,

начинающей, что ли, актрисой, ―

Льюис Кэрролл знакомил меня.

Мы Страною Чудес восхищались

и таким парадоксам попались,

что живу в них до этого дня. 

Землю Санников мне подарил

и Плутония вечность приблизил.

Никакие не надобны визы

там, где разум пространства мирил.

Бог подземного мира – Плутон

и планета – загадка Вселенной, –

стала истина сутью мгновенной,       

снова нету границ и сторон.    

Синегория есть, и Швамбрания, 

и Миррелия всё-таки есть, ―          

не сумею я их перечесть.                                               

Вот звучаньем – родная Муравия,   

вот загадкой – Тегуантепек…                                   

Нету стран, для которых я не был,

взглядом плавал в синеющем небе,

был в Гринландии солнечней всех.                 

Эрнотерра вдруг синей звездою

восходила в мечте надо мною.       

Эрн Великий – великий святой –

прятал суть недоверчиво в Боге.

А ещё недосказанный Борхес

жил страной, что не стала страной.               

Но успел побывать я в Укбаре, ―    

видел солнце в погасшем пожаре…

Хорасан, а вблизи – Эрзерум.

Там узнал я о Млехнасе Тлёне –

мире Третьем – Вселенском каноне,

над которым не властвует ум.

Он легко поддаётся внушеньям,

убеждающим сердцебиеньям.

Я умом испугался ума.

Дух всегда ли останется духом?

Но утопия – правда сама,

если дух воспаряет над нами,

если дышат судьбой, как словами,

иль словами уже, как судьбой.

Вот и мысли мерцаньем погасли.

Выбор: Борхес иль всё-таки Хаксли?

Но остаться-то надо собой.

Мир Кортасара полон кошмара,   

в нём вампирствует некая кара,

сам Дракула в нём явствует власть.

И она мне всей жизнью знакома…

Плыл и я на пиратском «Малькольме», ― 

непонятно – вперёд или вспять.                   

В Нибеландию плыли мы, что ли?   

Дух – из некой мифической боли.

Думал я о подземной стране.

Исчезая в безрадостных думах,

как-то помнил себя в нибелунгах

и в тумане, живущем во мгле.

Видел Зигфрида, видел Дракона.

Трюмно было иль предпохоронно?

А в богатстве-то нету богатств.

До чего ж это всё-таки мудро –

предпочесть всем сокровищам утро

и любовь человеческих братств!

Нибеландия – чья-то Отчизна,                             

ну а мне лишь для вздоха причина, ―

выжил я, но как будто не рад,

чтобы помнились даже из детства

непонятные мне королевства:

где-то Альмарен, где-то Ангбард,         

Валинор… Побывал? Побывали?   

Но пойму и теперь-то едва ли:            

ими – я или мною – они?

Знаю: есть и у стран прототипы.

Ветра слышу и стоны, и хрипы…

Ах, какие потеряны дни!

Жизнь – помощница или помеха?

Вот она, география эха –

и на картах Гринландия всё ж.

Есть Ацтлан, континент Пацифида,                        

даже – греческого Аида…      

Но зато СССР – не найдёшь.

Тридевятое царство реальней?

Нет вопроса, наверно, банальней.

Отчего ж эти слёзы в глазах?

Вдруг мифической стал он страною,

хоть и был, и останется мною…

Вся земля – человеческий прах.

Жив лишь Дух, не имеющий праха,

а слова – да спасает бумага! –

доверяю бумаге слова.

Страны – словно созвездия мира.

Жизнь намного ль реальнее мифа,

если правда о мифе жива?

Перестану бояться и смерти

и умру, но и смерти не верьте –

я в тех странах, которых здесь нет,

хоть покажется, будто нигде я…

Есть страна под названьем – Нигдея,

есть ещё и Божественный свет!

Дадаць каментар

Выбар рэдакцыі

Палітыка

Уладзімір Андрэйчанка расказаў пра найбольш значныя законапраекты

Уладзімір Андрэйчанка расказаў пра найбольш значныя законапраекты

 «Толькі агульнымі намаганнямі мы зможам супрацьстаяць няпростым выклікам часу».

Грамадства

Як у Беларусі абясшкоджваюць боепрыпасы

Як у Беларусі абясшкоджваюць боепрыпасы

​Колішняя Беларуская ваенная акруга лічылася адной з самых магутных у СССР.

Грамадства

Выхоўваць ці любіць? Шчырая размова з педагогам пра бацькоўскія страхі

Выхоўваць ці любіць? Шчырая размова з педагогам пра бацькоўскія страхі

«Калі ў вас адкрыўся рот, каб накрычаць на дзіця, спыніцеся хоць на секунду…» 

Грамадства

Чым здзівіў сёлета «Кліч Палесся»

Чым здзівіў сёлета «Кліч Палесся»

Этнафэст стаў вядомым далёка за межамі Беларусі.