Вы тут

Тамара Бунто. Два рассказа


Мамины туфельки

Когда моя мама в тридцать лет выходила замуж, у нее было девятнадцать платьев, черные лаковые туфельки и одна подушка с одеялом. Она чувствовала себя умной, богатой и счастливой. К тому же мама была учительницей, а в те времена учитель в деревне считался вторым человеком после председателя.

Мама родом с Мстиславщины. В конце войны немцы, отступая, сожгли всю ее деревню, и в землянке, которую выкопал мой дед, ютилось девять человек. Поэтому, как только после оккупации в Мстиславле вновь открыли педучилище, мама сразу же поехала туда и поступила.

Поступить одно, а учиться как?.. В чем ходить на занятия? Все ведь сгорело! Если какое-то платьице еще имелось, то на ноги, кроме лаптей, обуть было нечего. И тут вдруг из Мстиславля приехала невестка — жена маминого старшего брата, который был на войне (на тот момент брат уже погиб, но об этом еще никто не знал), — и привезла ей в подарок небывалое богатство: новые черные резиновые галоши! В этих черных блестящих галошах, словно в лаковых туфельках, мама потом и щеголяла на первом курсе, даже в холод. А другие студентки, тоже погорельцы из деревень, ходили на занятия в лаптях и завидовали ей.

Как только мама окончила училище и пошла на свой хлеб, то все деньги стала тратить себе на наряды. Молодость, которая пришлась на тяжкие военные и послевоенные годы, уходила — хотелось хоть немного покрасоваться. И первое, что мама ухватила себе на базаре, — настоящие черные лаковые туфельки на высоких, крепких каблуках! Трофейные, наверное. После войны прошло два или три года, и домой уже вернулось много фронтовиков, которые дошли до Германии. Вернулись не только с медалями, но и с трофеями. Счастливицам, которые дождались своих мужей-победителей, подарков хватило не только для себя, чтобы пощеголять, но и осталось что продать — на строительство новой хаты, на покупку коровы… Потому в те времена даже на базаре маленького белорусского городка можно было ухватить шикарное платье или красивые туфельки.

Нет, понятно, мама помогала деньгами и своему отцу — хату новую ставить, и маленьким племянникам всегда гостинцы привозила… И все-таки, как потом сама признавалась, лишний кусок хлеба не ела, лишь бы только обновку заиметь. Обычно это был отрез на платье. Те отрезы, наверное, тоже были трофейные — немецкие или даже японские, потому что платья из них получались отличные: легкие, полупрозрачные, пышные, цветочных рисунков… Из крепдешина, креп-шифона, шелка… Низ платьев — то в складку, то плиссе, то с оборками… И все — в сборку по талии… С поясками, пряжками, бантами… По большой горловине — пелерины, по маленькой — воротнички… Плечики — на подкладке… На рукавах часто — высокие манжеты, и на каждой манжете — с десяток маленьких пуговичек, обтянутых тканью. А на лифе — пуговичек аж двадцать пять: от воротничка до пояска с пряжкой, который туго охватывал мамину тонкую девичью талию… И ко всему этому — представьте себе! — настоящие черные лаковые туфельки на высоких и крепких каблуках, а еще — маленькая пузатая сумочка и щегольски загнутая вверх высокая шляпка. Не учительница, а артистка с экрана!

Недаром, когда в начале 1950-х годов мама в поисках женского счастья перебралась из Восточной Беларуси, где война всех кавалеров побила, в Западную, на Гродненщину, она оказалась самой модной и привлекательной девушкой в деревне. И парень красивый тут же нашелся, да не лишь бы кто — он умел водить машину (в армии научился), потому и работал в городе. Это был весомый аргумент в его пользу. Другие кавалеры перекидывали вилами навоз в колхозе и еще только примеривались, как бы в город сбежать. И вскоре мама вышла замуж за моего отца. Деревенские девчата только вздыхали с завистью: «Что же, она ведь богатая: у нее — девятнадцать платьев!..»

Моя бабушка-«западница» невестку богатой не считала. Ну и что, если у молодой — девятнадцать платьев, зато — всего одна подушка с одеялом! Своей дочке бабушка дала в приданое не только сундук с ткаными рушниками, покрывалами и скатертями, но еще корову и гумно. Гумно пересыпали — разобрали по бревнышку, перевезли на двор жениха и снова по бревнышку собрали. И стояло оно после этого еще более полувека…

Поэтому всю оставшуюся жизнь моя любимая бабушка припоминала моей маме ту единственную подушку с одеялом и девятнадцать платьев:

— Крепдешины!.. Зачем они замужней?..

И правда, рождение трех детей за пять лет так испортило мамину фигуру, что девятнадцать платьев — легких, пышных, полупрозрачных, с оборками и пелеринами, из крепдешина и шифона — висели, забытые, в шкафу. Даже если бы фигура и позволяла, надеть их маме все равно было некогда: трое детей — один за другим, строительство собственного дома, хозяйство — корова, свиньи, куры, большой огород, а еще — каждодневные проверки ученических тетрадей и написание планов!..

Так что висели мамины девичьи платья, висели, висели… и дождались меня! Я подросла, стала открывать шкаф и перебирать платья. Нет, я их не надевала — они казались мне чересчур старомодными. В моем детстве платья из крепдешина и шелка уже не ценились — на пике моды был кримплен.

А вот туфельки, черные, лаковые, я примеряла. Они блестели, будто новые. Привлекали их высокие каблуки. Я часто ходила по дому, громко стуча этими каблуками по полу, и чувствовала себя высокой и стройной, умной и уверенной. Я не была модницей, я была книжницей — в классе училась лучше всех девочек. И первой мне хотелось быть повсюду — и на уроках, и после уроков. Поэтому к маминым платьям я имела конкретный интерес.

У моих подружек были красивые куклы — немецкие, с настоящими волосами, которые можно было расчесывать, и с глазками, которые закрывались. А уж платьев красивых им подружки нашили! Еще бы, у одной мама была швея, а у другой — продавщица!.. Они могли своим дочкам хоть какие-то лоскуты с работы принести. А у меня кукла была пластмассовая, с пластмассовыми волосами и с глазками, вылитыми из пластмассы. Да и платье красивое у нее было только одно, в котором она в магазине продавалась. А сшить новые было не из чего — из выцветших обрезков от моих ситцевых халатиков, из которых я вырастала за лето, мне шить не хотелось. А что могла принести с работы моя мама? Только чужие испорченные тетради. Вот и чесались мои руки на мамины платья. Но она не отдавала их — берегла как воспоминание о молодости, о своих надеждах на счастливую и богатую семейную жизнь, которые так и не свершились.

И все же мне повезло! Однажды весной, перед Первомаем, мама, убирая в доме, достала все свои девичьи наряды и вынесла их в кладовку, повесила их в старый, еще фанерный шкаф. Наверное, наконец полностью распрощалась со своей молодостью, перестроилась на другую жизнь.

Из кладовки выцыганить платья было легче. Вооруженная ножницами, я мгновенно испортила всю ту красоту — отпорола оборки, отрезала пуговички, вытащила из поясков пряжки, порезала широкие платья на узкие лоскуты… И на этом мое швейное вдохновение закончилось. Все заготовки для будущих кукольных нарядов я сложила в шуфлядку старого шкафа и… больше никогда ее не открыла. Я переросла свое желание — уже неинтересно было играть с куклами. И больше не волновало то, что у подружек куклы красивее моей. В тот момент у меня уже появились другие приоритеты.

Еще спустя несколько лет мама, прибираясь в кладовке, скрутила и засунула в старый мешок те крепдешиновые и шифоновые обрезки и без сожаления выбросила их вместе с другим тряпьем, ни словом меня не попрекнув.

А вот черные лаковые туфельки остались. Много лет они лежали в мамином доме в серванте, в нижней, закрытой его части, вместе с другой обувью. В верхней же, за стеклом, красовались фарфоровые рыбки-рюмки вместе с большой фарфоровой рыбой-графином, а также разные фужеры, чашки, вазочки, статуэточки — красивые, но недорогие ученические подарки маме на праздники.

Шли годы. Менялась мода на форму обуви, каблуки, цвет, кожу… Покупались новые туфли, изнашивались и выбрасывались, а эти, мамины девичьи, оставались лежать в своей картонной коробке, жили. Они пережили и другие туфельки, и мамин сервант, и маму.

Теперь они живут в моем шкафу, среди моей обуви. И мне кажется, что они по-прежнему блестят, как новые. Время от времени я обуваю их и, стуча каблуками по полу, хожу по своей квартире. Я чувствую себя в них высокой и стройной, умной и уверенной, как и много лет назад. В них и сегодня можно было бы пойти «в люди», на какую-нибудь вечеринку, да вот беда — мне не с чем их носить. У меня нет не то чтобы девятнадцати платьев — легких, пышных, полупрозрачных, с оборками и пелеринами, из крепдешина и шифона, — даже одного! Только брюки с пиджаками.


Знак

Моя мама умерла так, как дай Боже умереть каждому: в 82 года, в красивый солнечный весенний денек, в здравии, внезапно, за полчаса и на руках у дочери.

Учительница почти с сорокалетним стажем, воспитанная советской системой, мама по сути была атеисткой, хотя в последнее время, после смерти мужа, сына и старшей дочери, в церковь ходила. Она не боялась смерти, и если говорила о ней, то говорила… с любопытством.

— Вот загадка: есть жизнь на том свете или нет?.. — однажды сказала она мне. — Знаешь что… Если все так, как про тот свет рассказывают, то я, как умру, постараюсь тебе подать знак.

И что вы думаете, она мне этот знак подала!

Я ездила к мамеа, из Минска в Молодечно, каждые выходные. Всегда, когда бы я ни приехала, во дворе подметено, от снега расчищено, в хате убрано, в печи наварено. Мама все делала сама, очень не любила кого-то обременять своими проблемами.

Вот и в то воскресенье так: чисто, убрано, наварено. У нас обеих — отличное настроение: это был день рождения моей покойной сестры, для нас обеих — праздник. Мы с мамой пообедали, выпили по рюмке и довольно долго посидели за столом. Мама вдруг вспомнила и стала рассказывать, как в молодости она, учащаяся педучилища, каждую неделю ходила пешком из своих Дудчиц за восемнадцать километров в Мстиславль, на занятия, а ее мать, моя бабушка Агриппина, всегда провожала дочку. На полдороге они прощались, и бабушка Агриппина возвращалась назад. Мама же шла дальше и все время оборачивалась и смотрела, видит ли ее мать. Как только они отходили друг от друг далеко, мама снимала платок, который ее всегда заставляла завязывать бабушка Агриппина.

Я не поверила своим ушам: моя правильная мама, которая всю жизнь требовала: «надень шапку» и «завяжи платок», потому что «надо беречься», оказывается, сама в молодости ходила без платка! Мне в то время было уже сорок семь лет, а я до сих пор верила, что мама действительно всю жизнь береглась от простуды и ходила в платке, не то что я — «с голой дурной головой»… Вот это было для меня открытие! Мы хорошо тогда посмеялись вдвоем.

Потом я стала собираться на вокзал, но мама попросила меня сходить в аптеку, купить ей мазь для ноги.

Уже была настоящая весна. Снег сошел, и неасфальтированная дорога на нашей улице подсыхала после ручьев. Солнце хорошо припекало, и я расстегнула пальто. Как-то сразу расхотелось ехать в Минск, я подумала: а не заглянуть ли мне на кофе к однокласснице? Но мама не очень любила и всегда обижалась, если я, приезжая, уходила на два-три часа к подружкам детства. Поэтому визит к однокласснице отложила на следующий раз. Спасибо тебе, Господи, что ты меня тогда вразумил!..

Когда, вернувшись из аптеки, я вошла в дом, то еще с порога увидела, что мама лежит в зале на диване. Наверное, почувствовав себя плохо, она специально откинула крючок на входной двери и настежь открыла двери из сеней в хату.

Я подскочила к ней. Мама была серая лицом и задыхалась. Никогда раньше с нею подобного не случалась, хотя в последнее время она жаловалась на аритмию. Почему-то я сразу поняла

Позвонила в «скорую». Долго ждать не пришлось — приехали через двадцать минут. Но это были наши с мамой последние минуты вместе.

Я держала ее за руку… Прочитала над ней «Отче наш…» И сказала: «Прости мне, мамочка, все прости!..» Я старалась сказать все это, потому что понимала, что она умирает. И она тоже понимала. Она часто дышала и время от времени поднимала на меня глаза. В них не было ни муки, ни страха, ни вопроса. Она просто смотрела на меня, будто хотела насмотреться. В такие моменты я ей говорила: «Я люблю тебя, мамочка, я люблю тебя!» Никогда раньше не говорила ей таких слов: я была «папина» дочка.

Вдруг ее взгляд стал по-детскиу наивный. И теперь он был направлен не на меня, а влево, в сторону и чуть выше.

— Мама, моя мама! — удивленно и радостно сказала она.

Я поняла, что за моим левым плечом стоит бабушка Агриппина, которую я никогда не видела и которая пришла за своей дочкой, моей мамой. Это были последние мамины слова — она потеряла сознание и больше не вернулась в этот мир никогда.

Молоденький доктор «скорой помощи» послушал у мамы сердце, измерил давление и сказал, что ни того, ни другого почти не чувствуется.

— Сейчас мы сделаем ей укол, но он ей не поможет, — просто и искренне сказал мне доктор.

Сделали укол. Потом доктор открыл чемоданчик и стал делать электрокардиограмму. На моих глазах кривая линия на экране вдруг превратилась в прямую, и аппарат запищал…

Через три часа мама, убранная, уже лежала в гробу.

После того, как доктор выписал справку о смерти и уехал, я позвонила мужу, родственникам, соседям. Пришли женщины и нарядили маму в то, что она сама приготовила себе «на смерть». Там же я нашла завещание, документы на хату и деньги на похороны. Да, мама не любила кому-то создавать проблемы и обо всем позаботилась сама.

Я часто думаю о ее последних словах. Это же она подала мне знак! Все так и есть, как рассказывают: когда человек уходит из этого мира, за ним приходят умершие родственники, самые дорогие ему люди. Ну, а что дальше происходит «там» — все знают. Знают, но не верят. И знакам значения не придают…

 

Перевод с белорусского автора.

Дадаць каментар

Выбар рэдакцыі

Грамадства

Школа заўтрашняга дня. У трэндзе — медыянавыкі, гейміфікацыя і сторытэлінг

Школа заўтрашняга дня. У трэндзе — медыянавыкі, гейміфікацыя і сторытэлінг

У мінулыя выхадныя сталічны бізнес-клуб «Імагуру» ўжо другі раз прымаў на сваіх плошчах педагагічную неканферэнцыю. 

Культура

Гісторыкі спадзяюцца знайсці дакладную дату заснавання Мірскага замка

Гісторыкі спадзяюцца знайсці дакладную дату заснавання Мірскага замка

Вызначыць дакладны час з'яўлення на Беларусі вядомага абарончага збудавання дагэтуль немагчыма, хоць розных гіпотэз існуе шмат.

Спорт

Уладзімір Шантаровіч: Кажуць, я — геній, і мне гэта вельмі не падабаецца

Уладзімір Шантаровіч: Кажуць, я — геній, і мне гэта вельмі не падабаецца

Як трэнер пабудаваў сістэму, якая выхоўвае алімпійскіх чэмпіёнаў.

Грамадства

Як дзяўчаты з асаблівасцямі развіцця ўпершыню ствараюць модную калекцыю

Як дзяўчаты з асаблівасцямі развіцця ўпершыню ствараюць модную калекцыю

У лістападзе ў Мінску пройдзе Беларускі тыдзень моды.