Вы тут

Светлана Евсеева. Письма к Максиму Танку


Когда я только осознала себя своей в паспортной прописке Минска, не сразу распростилась, сознанием своим, с Москвой, с Литинститутом, с писателями, старшими товарищами моими. Но имя Максим Танк прозвучало для меня твердо состоявшимся в Поэзии именем, еще там, в столице великого Монолита. И вот случилось: в Доме писателей в Минске вполне возможно встретиться с замечательным Поэтом лицом к лицу.


Я была тут еще совсем новичком. Растерялась и, чей это был юбилей, — не совсем поняла, не зная, почти никого. А они сидели за праздничными столами рядом со своими женами. И понравилось моим глазам, как ласково что-то говорил Максим Танк на ушко своей супруге.

В давнем детстве я очень много читала и прозу, и великую поэзию нашу и прошлых, и новых времен. И мечтала: когда подрасту, не буду женой ни военного, ни ученого, ни инженера. Буду супругой великого Поэта, оберегающей его от клеветы, сплетен, недомоганий, бытовых нехваток и от атак невзгод.

У меня ничего такого не сбылось. А вот эта женщина обрела своего Поэта. И меня, словно магнитом, к ним притянуло. Я еще помнила, как была обласкана писательским товариществом в Москве, а потому, не думая о нескромности скоропалительных слов своих, пообещала:

— Буду Вас переводить.

Ответом была улыбка Максима Танка.

— Светлана, все-все переведено.

И смущенье улыбки моей и ни к чему не обязывающие слова.

— Буду переводить для себя самой.

И перевела, и никому не показала ученический тот перевод.

Запоздала я, запоздала! Это — перевела уже теперь.

 

Валуны

 

Ждет оттепель моя гостей,

Истек срок ледников.

Равнина памяти моей —

Приют для валунов.

 

Их путь — былых препон дневник.

И в нем предчувствий часть:

Вчера — час бури, завтра — миг

В громоотводный час.

 

…Где нет подушек-одеял,

Я грелся костерком,

Под валуном ночь скоротал,

К утру пропах дымком.

 

Природу комаров постиг

И вспомнил тех жрецов,

Которым суть не их стихий —

Кровь жертвенных тельцов.

 

Кто в хату дня явился вдруг?

Одно я только знал:

В мой кровный привалился круг

Гость, сам собою зван.

 

Тьмы запредельной холод в нем

Всех черных дней черней.

— Сам в чарку наливай вино,

И сам свое испей!

 

Не наливай мне!

      Твой не пью

Косноязычный страх.

Пока родную Речь пою,

Быть надо на ногах.

 

Включаю свет, когда темно.

А… Если в сердце боль,

Открыв широкое окно,

Вдохну сосновый бор.

 

Дано в березовой Стране

Березовый пить сок.

На ледниковом валуне

Приму еще глоток.

 

***

У меня родился сынок-белорус. Несколько лет подряд мы от майской весны до октябрьской осени, ради нарочанского климата и парного молока, жили в съемном гостеприимстве хаты рыбака пана Игната. И как-то летом вела я своего двухлетнего сынка за ручку к озеру мимо трех летних домов трех всеизвестных белорусских писателей. Нас увидели и пригласили. И пошли мы, ведомые супругой Максима Танка, к третьему. А может быть, к первому дому? Это уж как считать!

Не считала я, просто понимала: шагам ее, освобожденным из плена обуви, приятно было общаться, с ласковой свежестью жизнелюбивой травы. И радостно было мне, что эта дама-крестьянка, как добрая летняя погода, приветлива, и ко мне, и к моему малышу. А в доме при встрече с Максимом Танком так я взволновалась, что не запомнила, какая там была мебель, блистает ли тяжелый хрусталь… Запомнилась только на плоскости стола, на сиденьях и спинках художественная красота национальных орнаментов. И — чистоты уют.

Госпожа-хозяйка, провожая нас за ограду, показала мне тропинку к древнему нарочанскому роднику, возвращающему молодости естественную красоту.

И я найду этот Родник… Может быть.

Супруга Максима Танка его нашла. Она — МУЗА, образ женственности славянской, не только внешней, но и духовной красоты.

Муза Поэта — Дева, Женщина, Мать.

 

***

Никакого отдыха нарочанского для меня не было.

Каждой утренней ранью долго-долго приходилось ребенку готовить овощные прикормы в дощатой тесноте кладовки не на газе, не на электроплитке, а на керогазе, стараясь не допустить его керосиновой вспыльчивости до пожара. И каждый день, уговорив малыша на довечерний сон, отстирывала я у колодца носочки, панамки, трусики и рубашонки. И находила всегда время для мытья полов, освобождая их от песка и от дуста, призванного мною на борьбу с настырностью песчаных блох. И не могла я писать стихи. И скучала по ним. И тосковала. И поэтому на ночной кровати своей, беспокойно ворочаясь, долго не засыпала.

 

Это не сон, не явь, это — работа творческого воображения. Вошла я в еловую глушь. Вошла не одна, а со своей интеллигентной овчаркой. И навстречу — лесник.

Перевожу на русский язык его слова.

— Птицы молодые не встали еще на крыло. С такою собакой здесь гулять нельзя!

А я, видя в нем не только Лесника, но и проводника по стороне лесной, не просто заговорила, а почти запела:

— Белорусский Язык, заповедный Лесник, помоги мне в твоем Лесу отыскать потерянное мною дитя — Лиру мою!

Возможно, женщина может изменить мужчине, разлюбившему ее, но изменить своему голосистому дитяти, едва вставшему на беззащитные ножки, — это то, что никак нельзя.

— Где вы, мои подруги? Где вы, друзья-товарищи мои?!

Я вам писала, а вы не отвечали. Должно быть, мои родные, ваши адреса давно уже изменились. И — как мне быть? Молчать? … Буду письма писать Максиму Танку! Буду в письмах разговаривать не с духом Поэта, а с Вдохновением, запечатленным в каждом его прекрасном стихотворении. Каждый такой стих Поэта — это он сам.

 

Когда пишу о себе, он для меня — Евгений Иванович. Когда о его творчестве речь — Максим Танк.

Говоря о себе, признаюсь:

— Быт по-мужски ревнует свою бабу к ее Творчеству, а Творчество, если к нему не лицом, а спиной, яро ревнует к быту.

Долго взрослея, довелось мне понять: две эти сути, можно и нужно примирением объединить.

Вернувшись из нарочанского леса в свой городской мирок, я пожалела, осиротевший без моего внимания возлюбленный мой дом.

 

— Без меня ты, быт мой голубь, отворковал

И упал в безуютную тишь.

Чтобы впредь ты со мною зря не воевал

Приголублю к себе, мой глупыш!

 

И теперь бывает: устает голова несколько часов подряд писать стихи, а руки уже скучают по уборке территории быта.

 

***

Евгений Иванович!

В час пик экстаза политической Перестройки нашего монолита я, неожиданно для себя самой, превратилась в бабушку для посторонних юных и молодых глаз. И удивилась такому, диковатому обращению со мной, улиц и площадей. Вот и опять незнакомый подросток не разрешил мне войти в троллейбус, придержав за плечо.

— Бабушка, пора и на отдых, туда, в хоромы сырой земли!

Понимаю: я для тебя — ватница, маргиналка. А ты, одетый с головы до ног, в свободу моды импортных фирм, почти «продвинутый» человек. Но для меня ты — просто мальчик.

 

— Мальчик,

Я — баба простая, не кровь голубая.

В морозы кровь эту не греет Гольфстрим.

О Франция!

       Есть ли свобода такая,

Где — никогда, никаких гильотин?!

 

…Иосиф Флавий, после разгрома всех свобод и дисциплин его родной Иудеи великодержавием Древнего Рима, осознал себя, как историка-писателя, гражданином Вселенной. Мне это понимать трудно, потому что я — никакой не энциклопедист. Поэтому о Вселенском гражданстве мудро судить… Это — призвание не мое.

— Да, черные дни меня обижали. Наши черные дни обижали не только одну меня. Стихов про личные свои обиды в какие-то жалобные книги (ни в небесные жалобные книги, ни в левые, ни в правые земные суды) никогда не строчила и не настрочу.

…Когда умирала моя бабушка, я была девочкой лет пяти. Но запомнила эта девочка последний свой разговор с полузабытой бабушкой.

 

Бабушка.                 Умру, — ничего не буду чувствовать.

Внучка.                    Так не бывает.

Бабушка.               И ты не будешь чувствовать ничего, когда помрешь.

Внучка.                 Мне смешно.

Бабушка.               Почему ты смеешься?

Внучка.                Буду чувствовать всегда и здесь, и там Себя самой собой.

 

…Говорят, вокруг нас мельтешат квадраты, треугольники и шары, так называемые «тарелки», а проще — НЛО… Наверное, хотят нас понять.

 

Дух нашей не инопланетной Культуры

НЛО не поймет, глядя в свой микроскоп.

Дух — это не спячка медведицы бурой,

Не бренность матрешки, упавшей в сугроб.

 

Внешность не создает ни кораблей, ни космонавтов, ни лунных лифтов, ни поварских книг…

Творческий Дух это вам не матрешка.

Как писал мой Дух стихи до Перестройки, так и теперь пишу.

 

***

Максим Танк!

Если Творчество сравнить с благодатною Яблоней, то плоды Вашей Яблони для меня — чудо-яблоки молодильные. Для меня Вы Поэт, не стареющий никогда. Но однажды, находясь от Вас неподалеку, я расслышала, как какому-то собеседнику своему Вы объяснили: «Юбилей — это репетиция похорон».

— Нет! Каждый Ваш юбилей — Стихотворчества праздник.

Молодой двадцать первый век — это век наших птенцов, готовых встать на крыло. Почти всем тут старость не нравится. Почему? А потому, что (каждому, не выпавшему из гнезда, напоминает, что и) ему или ей состариться предстоит.

— Да. Я — бабушка. Но все же… Не так стара, как первобытный грех греховодной Евы.

Закон Естественного отбора, не мешай мне еще и еще сердцем и головой потрудиться на евразийском просторе планеты Земля.

 

***

Максим Танк, Евгений Иванович!

Теперь в ходу слово ремейк.

У нас, в нашей славянской речи, еще со времен Петра Великого, много слов — иностранных подкидышей на постоянное жительство прописалось. Если люди пользуются этими словами, они уже наши. Но к слову ремейк у меня особое отношение.

Если в «ремейках» нет намека на имена их истинных авторов-родоначальников, это уже… Берешь чужое и делаешь его своим.

Говорят, что все бывшее, нынешнее, будущее хранится в сокровищнице Ноосферы. Но… Для этого нужно быть Менделеевым, чтобы оттуда первооткрывателем такую таблицу взять.

…Стих — это цельность словесной архитектуры. Здесь одно к одному: и образы, и мысли, и дух, и ритм. Такое по-своему перекроить — это себя превозносить. У ремейка верхняя одежда — импортная фирма (а не какой-то там ватник).

Мой стих, если случится мороз, своей душенькой тебя согреют!

 

Скоротечен любой чужеродности шик,

Моментальна гламурная внешность.

А Поэзия — это и личности миг,

И ментальной духовности Вечность.

 

Здесь дано, понимая Природу,

Так ее волшебство понимать,

Как под радугами садоводам

Родниками сады поливать.

 

Буду праздновать предстоящий мне юбилей скромно. Но… — под радугами доброй и благоприятной погоды для всех цветов и плодов евразийских садов.

 

***

Евгений Иванович!

Вспоминаю тут первый свой юбилей, отмеченный Вами. В кабинете, кроме Вас и меня, никого. А если бы кто-то посторонний был, я от Вас очень добрых и очень сочувственных слов не услышала бы, наверное…

Мне казалось в то печальное время, что сердце мое уже превратилось в ледышку… От теплоты Ваших слов холод мой стал живым тепломй.

А еще, не говоря никаких обычных официальных слов, вручили Вы мне алую поздравительную папку.

В своем архиве мало чего храню. Эту папку храню, потому что, принимая ее от Вас… Да. Ощущала уже: грядут непонятные годы в жизни нашей литературной Евразии.

 

…И те, и эти белорусские десятилетия свои я писала черновики своей жизни, чтобы сотворить из них свои беловики. В беловике публицистической лирики этой своей работы приближаюсь к ее завершению.

 

***

Иду от Белорусского вокзала по улице Тверской к памятнику Александра Сергеевича Пушкина, к Литинституту, к Роднику своему.

Можно ли называть родником учебный корпус прошлодворянского особняка?

— Можно. Если этот особняк, художественный образ творческого родника, утоляющего жажду русской и евразийской речи в пору внезапной творческой засухи.

 

Иду не по тесному и не по узкому,

И ныне, и присно, иду к Роднику,

Иду от русского к белорусскому

И от белорусского к русскому Языку.

 

Я — не философ и не политик, и не юрист. И нет в генетике моей ничего от властосудейской мудрости царя Соломона. Поэтому, памятуя отроческие глупости свои, тебе, недоросль — двадцать первый век, искренне желаю до Голубя Мира дорасти. В годы Великой войны, взрастая, как сорная трава, отца я почти не знала. Войною он был убит. Две матери было у меня, две родные сестры. Их тоже уже на Земле нет. Но… Родная Речь, ты — моя истинная родная Мать!

 

Меня учила русская Речь-Мать

Писать свое не ради привилегий,

А стихопереводы создавать,

Так, будто вышиваешь обереги.

И там Родина — Мать.

И тут Родина — Мать.

 

Мамы и матери, вышивающие обереги — сами обереги для своих сыновей.

 

***

Славянские поэты!

Верую: и ваши, и наши небеспомощные переводы и ваших, и наших стихий — это пожелания и вашей, и нашей Поэзии здравия на многия-многия лета. Родина каждого Языка — его Оберег.

Я пришла к белорусскому Языку не для того, чтобы по-английски, не сказав «до свидания», незаметно уйти.

— Здравствуй, стихотворение Максима Танка «Мать»!

 

Рубаху вышивает сыну

Мать каждой нитью непростой:

И трелью пущи соловьиной,

И зорьки неманской красой.

 

…Слепцы войны, свинец и порох,

Беспутны без поводырей.

Где много-много похоронок,

Не будет старых сыновей.

 

Не для того даны рожденья,

Чтоб не было мужчин потом.

О жизни мужества моленье —

Явленье вышивки крестом.

 

— Вот, это творческое чудо

На домотканом полотне!

Из ниток создана кольчуга,

Но дух ее — родня броне.

 

…Не вечно поле боя длится,

Не все, что было, — на изъян.

Сын из бездомья возвратится

В жизнеспособный дом славян.

 

Храните сыновей, рубахи,

От немоты сырой земли,

Так, чтоб шальных напастей страхи

Пробить брони той не могли!

Дадаць каментар

Выбар рэдакцыі

Грамадства

Чым здзіўлялі арганізатары Фестывалю навукі?

Чым здзіўлялі арганізатары Фестывалю навукі?

Толькі Ньютан і толькі хардкор! 

Культура

Новы музей і вулічны гадзіннік цяпер ёсць у Дуброўне

Новы музей і вулічны гадзіннік цяпер ёсць у Дуброўне

Іх стварылі ў гонар прадпрыемстваў, якія паспяхова функцыянавалі ў дарэвалюцыйны час.

Грамадства

Барацьба з баршчэўнікам Сасноўскага ідзе нежартоўная

Барацьба з баршчэўнікам Сасноўскага ідзе нежартоўная

Не выяўлены гіганцкі баршчэўнік пакуль толькі ў Брагінскім, Нараўлянскім і Лельчыцкім раёнах Гомельшчыны.

Грамадства

Якім чынам можа праяўляцца адзінота?

Якім чынам можа праяўляцца адзінота?

Адзінота і асабліва адзінота ў сям'і — рэальная прыкмета нашага часу.