Вы тут

Светлана Евсеева. Письма к Максиму Танку


Когда я только осознала себя своей в паспортной прописке Минска, не сразу распростилась, сознанием своим, с Москвой, с Литинститутом, с писателями, старшими товарищами моими. Но имя Максим Танк прозвучало для меня твердо состоявшимся в Поэзии именем, еще там, в столице великого Монолита. И вот случилось: в Доме писателей в Минске вполне возможно встретиться с замечательным Поэтом лицом к лицу.


Я была тут еще совсем новичком. Растерялась и, чей это был юбилей, — не совсем поняла, не зная, почти никого. А они сидели за праздничными столами рядом со своими женами. И понравилось моим глазам, как ласково что-то говорил Максим Танк на ушко своей супруге.

В давнем детстве я очень много читала и прозу, и великую поэзию нашу и прошлых, и новых времен. И мечтала: когда подрасту, не буду женой ни военного, ни ученого, ни инженера. Буду супругой великого Поэта, оберегающей его от клеветы, сплетен, недомоганий, бытовых нехваток и от атак невзгод.

У меня ничего такого не сбылось. А вот эта женщина обрела своего Поэта. И меня, словно магнитом, к ним притянуло. Я еще помнила, как была обласкана писательским товариществом в Москве, а потому, не думая о нескромности скоропалительных слов своих, пообещала:

— Буду Вас переводить.

Ответом была улыбка Максима Танка.

— Светлана, все-все переведено.

И смущенье улыбки моей и ни к чему не обязывающие слова.

— Буду переводить для себя самой.

И перевела, и никому не показала ученический тот перевод.

Запоздала я, запоздала! Это — перевела уже теперь.

 

Валуны

 

Ждет оттепель моя гостей,

Истек срок ледников.

Равнина памяти моей —

Приют для валунов.

 

Их путь — былых препон дневник.

И в нем предчувствий часть:

Вчера — час бури, завтра — миг

В громоотводный час.

 

…Где нет подушек-одеял,

Я грелся костерком,

Под валуном ночь скоротал,

К утру пропах дымком.

 

Природу комаров постиг

И вспомнил тех жрецов,

Которым суть не их стихий —

Кровь жертвенных тельцов.

 

Кто в хату дня явился вдруг?

Одно я только знал:

В мой кровный привалился круг

Гость, сам собою зван.

 

Тьмы запредельной холод в нем

Всех черных дней черней.

— Сам в чарку наливай вино,

И сам свое испей!

 

Не наливай мне!

      Твой не пью

Косноязычный страх.

Пока родную Речь пою,

Быть надо на ногах.

 

Включаю свет, когда темно.

А… Если в сердце боль,

Открыв широкое окно,

Вдохну сосновый бор.

 

Дано в березовой Стране

Березовый пить сок.

На ледниковом валуне

Приму еще глоток.

 

***

У меня родился сынок-белорус. Несколько лет подряд мы от майской весны до октябрьской осени, ради нарочанского климата и парного молока, жили в съемном гостеприимстве хаты рыбака пана Игната. И как-то летом вела я своего двухлетнего сынка за ручку к озеру мимо трех летних домов трех всеизвестных белорусских писателей. Нас увидели и пригласили. И пошли мы, ведомые супругой Максима Танка, к третьему. А может быть, к первому дому? Это уж как считать!

Не считала я, просто понимала: шагам ее, освобожденным из плена обуви, приятно было общаться, с ласковой свежестью жизнелюбивой травы. И радостно было мне, что эта дама-крестьянка, как добрая летняя погода, приветлива, и ко мне, и к моему малышу. А в доме при встрече с Максимом Танком так я взволновалась, что не запомнила, какая там была мебель, блистает ли тяжелый хрусталь… Запомнилась только на плоскости стола, на сиденьях и спинках художественная красота национальных орнаментов. И — чистоты уют.

Госпожа-хозяйка, провожая нас за ограду, показала мне тропинку к древнему нарочанскому роднику, возвращающему молодости естественную красоту.

И я найду этот Родник… Может быть.

Супруга Максима Танка его нашла. Она — МУЗА, образ женственности славянской, не только внешней, но и духовной красоты.

Муза Поэта — Дева, Женщина, Мать.

 

***

Никакого отдыха нарочанского для меня не было.

Каждой утренней ранью долго-долго приходилось ребенку готовить овощные прикормы в дощатой тесноте кладовки не на газе, не на электроплитке, а на керогазе, стараясь не допустить его керосиновой вспыльчивости до пожара. И каждый день, уговорив малыша на довечерний сон, отстирывала я у колодца носочки, панамки, трусики и рубашонки. И находила всегда время для мытья полов, освобождая их от песка и от дуста, призванного мною на борьбу с настырностью песчаных блох. И не могла я писать стихи. И скучала по ним. И тосковала. И поэтому на ночной кровати своей, беспокойно ворочаясь, долго не засыпала.

 

Это не сон, не явь, это — работа творческого воображения. Вошла я в еловую глушь. Вошла не одна, а со своей интеллигентной овчаркой. И навстречу — лесник.

Перевожу на русский язык его слова.

— Птицы молодые не встали еще на крыло. С такою собакой здесь гулять нельзя!

А я, видя в нем не только Лесника, но и проводника по стороне лесной, не просто заговорила, а почти запела:

— Белорусский Язык, заповедный Лесник, помоги мне в твоем Лесу отыскать потерянное мною дитя — Лиру мою!

Возможно, женщина может изменить мужчине, разлюбившему ее, но изменить своему голосистому дитяти, едва вставшему на беззащитные ножки, — это то, что никак нельзя.

— Где вы, мои подруги? Где вы, друзья-товарищи мои?!

Я вам писала, а вы не отвечали. Должно быть, мои родные, ваши адреса давно уже изменились. И — как мне быть? Молчать? … Буду письма писать Максиму Танку! Буду в письмах разговаривать не с духом Поэта, а с Вдохновением, запечатленным в каждом его прекрасном стихотворении. Каждый такой стих Поэта — это он сам.

 

Когда пишу о себе, он для меня — Евгений Иванович. Когда о его творчестве речь — Максим Танк.

Говоря о себе, признаюсь:

— Быт по-мужски ревнует свою бабу к ее Творчеству, а Творчество, если к нему не лицом, а спиной, яро ревнует к быту.

Долго взрослея, довелось мне понять: две эти сути, можно и нужно примирением объединить.

Вернувшись из нарочанского леса в свой городской мирок, я пожалела, осиротевший без моего внимания возлюбленный мой дом.

 

— Без меня ты, быт мой голубь, отворковал

И упал в безуютную тишь.

Чтобы впредь ты со мною зря не воевал

Приголублю к себе, мой глупыш!

 

И теперь бывает: устает голова несколько часов подряд писать стихи, а руки уже скучают по уборке территории быта.

 

***

Евгений Иванович!

В час пик экстаза политической Перестройки нашего монолита я, неожиданно для себя самой, превратилась в бабушку для посторонних юных и молодых глаз. И удивилась такому, диковатому обращению со мной, улиц и площадей. Вот и опять незнакомый подросток не разрешил мне войти в троллейбус, придержав за плечо.

— Бабушка, пора и на отдых, туда, в хоромы сырой земли!

Понимаю: я для тебя — ватница, маргиналка. А ты, одетый с головы до ног, в свободу моды импортных фирм, почти «продвинутый» человек. Но для меня ты — просто мальчик.

 

— Мальчик,

Я — баба простая, не кровь голубая.

В морозы кровь эту не греет Гольфстрим.

О Франция!

       Есть ли свобода такая,

Где — никогда, никаких гильотин?!

 

…Иосиф Флавий, после разгрома всех свобод и дисциплин его родной Иудеи великодержавием Древнего Рима, осознал себя, как историка-писателя, гражданином Вселенной. Мне это понимать трудно, потому что я — никакой не энциклопедист. Поэтому о Вселенском гражданстве мудро судить… Это — призвание не мое.

— Да, черные дни меня обижали. Наши черные дни обижали не только одну меня. Стихов про личные свои обиды в какие-то жалобные книги (ни в небесные жалобные книги, ни в левые, ни в правые земные суды) никогда не строчила и не настрочу.

…Когда умирала моя бабушка, я была девочкой лет пяти. Но запомнила эта девочка последний свой разговор с полузабытой бабушкой.

 

Бабушка.                 Умру, — ничего не буду чувствовать.

Внучка.                    Так не бывает.

Бабушка.               И ты не будешь чувствовать ничего, когда помрешь.

Внучка.                 Мне смешно.

Бабушка.               Почему ты смеешься?

Внучка.                Буду чувствовать всегда и здесь, и там Себя самой собой.

 

…Говорят, вокруг нас мельтешат квадраты, треугольники и шары, так называемые «тарелки», а проще — НЛО… Наверное, хотят нас понять.

 

Дух нашей не инопланетной Культуры

НЛО не поймет, глядя в свой микроскоп.

Дух — это не спячка медведицы бурой,

Не бренность матрешки, упавшей в сугроб.

 

Внешность не создает ни кораблей, ни космонавтов, ни лунных лифтов, ни поварских книг…

Творческий Дух это вам не матрешка.

Как писал мой Дух стихи до Перестройки, так и теперь пишу.

 

***

Максим Танк!

Если Творчество сравнить с благодатною Яблоней, то плоды Вашей Яблони для меня — чудо-яблоки молодильные. Для меня Вы Поэт, не стареющий никогда. Но однажды, находясь от Вас неподалеку, я расслышала, как какому-то собеседнику своему Вы объяснили: «Юбилей — это репетиция похорон».

— Нет! Каждый Ваш юбилей — Стихотворчества праздник.

Молодой двадцать первый век — это век наших птенцов, готовых встать на крыло. Почти всем тут старость не нравится. Почему? А потому, что (каждому, не выпавшему из гнезда, напоминает, что и) ему или ей состариться предстоит.

— Да. Я — бабушка. Но все же… Не так стара, как первобытный грех греховодной Евы.

Закон Естественного отбора, не мешай мне еще и еще сердцем и головой потрудиться на евразийском просторе планеты Земля.

 

***

Максим Танк, Евгений Иванович!

Теперь в ходу слово ремейк.

У нас, в нашей славянской речи, еще со времен Петра Великого, много слов — иностранных подкидышей на постоянное жительство прописалось. Если люди пользуются этими словами, они уже наши. Но к слову ремейк у меня особое отношение.

Если в «ремейках» нет намека на имена их истинных авторов-родоначальников, это уже… Берешь чужое и делаешь его своим.

Говорят, что все бывшее, нынешнее, будущее хранится в сокровищнице Ноосферы. Но… Для этого нужно быть Менделеевым, чтобы оттуда первооткрывателем такую таблицу взять.

…Стих — это цельность словесной архитектуры. Здесь одно к одному: и образы, и мысли, и дух, и ритм. Такое по-своему перекроить — это себя превозносить. У ремейка верхняя одежда — импортная фирма (а не какой-то там ватник).

Мой стих, если случится мороз, своей душенькой тебя согреют!

 

Скоротечен любой чужеродности шик,

Моментальна гламурная внешность.

А Поэзия — это и личности миг,

И ментальной духовности Вечность.

 

Здесь дано, понимая Природу,

Так ее волшебство понимать,

Как под радугами садоводам

Родниками сады поливать.

 

Буду праздновать предстоящий мне юбилей скромно. Но… — под радугами доброй и благоприятной погоды для всех цветов и плодов евразийских садов.

 

***

Евгений Иванович!

Вспоминаю тут первый свой юбилей, отмеченный Вами. В кабинете, кроме Вас и меня, никого. А если бы кто-то посторонний был, я от Вас очень добрых и очень сочувственных слов не услышала бы, наверное…

Мне казалось в то печальное время, что сердце мое уже превратилось в ледышку… От теплоты Ваших слов холод мой стал живым тепломй.

А еще, не говоря никаких обычных официальных слов, вручили Вы мне алую поздравительную папку.

В своем архиве мало чего храню. Эту папку храню, потому что, принимая ее от Вас… Да. Ощущала уже: грядут непонятные годы в жизни нашей литературной Евразии.

 

…И те, и эти белорусские десятилетия свои я писала черновики своей жизни, чтобы сотворить из них свои беловики. В беловике публицистической лирики этой своей работы приближаюсь к ее завершению.

 

***

Иду от Белорусского вокзала по улице Тверской к памятнику Александра Сергеевича Пушкина, к Литинституту, к Роднику своему.

Можно ли называть родником учебный корпус прошлодворянского особняка?

— Можно. Если этот особняк, художественный образ творческого родника, утоляющего жажду русской и евразийской речи в пору внезапной творческой засухи.

 

Иду не по тесному и не по узкому,

И ныне, и присно, иду к Роднику,

Иду от русского к белорусскому

И от белорусского к русскому Языку.

 

Я — не философ и не политик, и не юрист. И нет в генетике моей ничего от властосудейской мудрости царя Соломона. Поэтому, памятуя отроческие глупости свои, тебе, недоросль — двадцать первый век, искренне желаю до Голубя Мира дорасти. В годы Великой войны, взрастая, как сорная трава, отца я почти не знала. Войною он был убит. Две матери было у меня, две родные сестры. Их тоже уже на Земле нет. Но… Родная Речь, ты — моя истинная родная Мать!

 

Меня учила русская Речь-Мать

Писать свое не ради привилегий,

А стихопереводы создавать,

Так, будто вышиваешь обереги.

И там Родина — Мать.

И тут Родина — Мать.

 

Мамы и матери, вышивающие обереги — сами обереги для своих сыновей.

 

***

Славянские поэты!

Верую: и ваши, и наши небеспомощные переводы и ваших, и наших стихий — это пожелания и вашей, и нашей Поэзии здравия на многия-многия лета. Родина каждого Языка — его Оберег.

Я пришла к белорусскому Языку не для того, чтобы по-английски, не сказав «до свидания», незаметно уйти.

— Здравствуй, стихотворение Максима Танка «Мать»!

 

Рубаху вышивает сыну

Мать каждой нитью непростой:

И трелью пущи соловьиной,

И зорьки неманской красой.

 

…Слепцы войны, свинец и порох,

Беспутны без поводырей.

Где много-много похоронок,

Не будет старых сыновей.

 

Не для того даны рожденья,

Чтоб не было мужчин потом.

О жизни мужества моленье —

Явленье вышивки крестом.

 

— Вот, это творческое чудо

На домотканом полотне!

Из ниток создана кольчуга,

Но дух ее — родня броне.

 

…Не вечно поле боя длится,

Не все, что было, — на изъян.

Сын из бездомья возвратится

В жизнеспособный дом славян.

 

Храните сыновей, рубахи,

От немоты сырой земли,

Так, чтоб шальных напастей страхи

Пробить брони той не могли!

Дадаць каментар

Выбар рэдакцыі

Спорт

Экстрэмальнае катанне з Васілісай Маславай

Экстрэмальнае катанне з Васілісай Маславай

Як гродзенская прыгажуня стала чэмпіёнкай свету.

Калейдаскоп

Вясёлыя гісторыі нашых чытачоў

Вясёлыя гісторыі нашых чытачоў

Сустрэча з каралевай, пад нумарам адзін і правіла ды выключэнне.

Грамадства

Уязны турызм: назіраецца станоўчая дынаміка

Уязны турызм: назіраецца станоўчая дынаміка

Турызм — гэта перш за ўсё матывацыя, жаданне наведаць краіну, убачыць яе адметнасці, адпачыць у пэўным месцы.