Вы тут

Елена Афанасьева. О любви я молилась


Повесть

 

Такая печаль на груди у меня,

Что надо тебе полюбить меня снова…

Вероника Долина

 

Страсть ниоткуда

Однажды в моей жизни случилось то, чему я даже название дать затрудняюсь. Я долго искала подходящее слово, чтобы эту эмоцию каким-то образом квалифицировать, но нужного определения так и не нашла, и потому окрестила возникшее состояние просто — «страсть ниоткуда». Получилось достаточно точно.

Даже и не думала тогда, какой огромной пользой обернется этот, по сути, случайный эпизод моей жизни, ведь благодаря ему я получила в свои руки инструмент для анализа многих важных событий и эмоциональных состояний моей (и не только моей) жизни. Для меня это стало настоящим открытием, и оно дало мне рычаг, с помощью которого я перевернула мир — мир моих представлений обо всем сущем и не-сущем. А вслед за этим переворотом я и раскрутила всю эту мистерию, центром и целью которой была моя любовь — любовь моей жизни...

Так вот, эта «страсть ниоткуда», с которой мне пришлось столкнуться… Вряд ли бы кто-то другой обратил внимание на все эти непонятки! В лучшем случае задумался бы на минутку, а затем все происходящее было бы им тут же позабыто — народец наш ленив на мысли, на раздумья, да и просто на закономерное любопытство. И потому все, что бы на голову ни свалилось — пусть даже странное и непонятное, он тщится объяснить в терминах доступных и простых, придумывая ко всему удобоваримое объяснение. А если таковое не находится — что ж, тогда о странностях бытия стараются поскорее позабыть. Забывают стремительно и радикально. Эх, сколько по этой причине неоткрытого затерялось среди прочих событий в коридорах памяти, сгинуло без следа!

Я же устроена иначе: я неуемно любопытная и на все обращаю внимание. Анализирую каждую мелочь и добиваюсь полной ясности во всем. Размышляю, думаю. Еще я смелая и настырная, в общем, «белая ворона» в любой компании. Пожалуй, поэтому и не прошла мимо того удивительного факта, а об него зацепилась. Зацепившись, заинтересовалась и, раскрутив событие, по ниточке добралась до подарка в упаковке — до открытия, настоящего, классного.

Короче, «страсть ниоткуда» открыла для меня путь к познанию и пониманию истинных истоков и причин событий моей жизни и включенных в нее чувств. Истинных — это значит не тех, которые лежали на поверхности бытия и которые я себе навоображала. Все истинное было тщательно закамуфлировано и замаскировано моими — и вашими — врагами…

Так что, используя это открытие и полученные на его основе знания и опыт, я проникла в суть «приворотной» любви и поняла, что же погубило меня и что губит человеческую любовь и жизнь в принципе...

Ну, а для мужа моего любовь эта была не столько «приворотной», сколько «отворотной». В общем, с какой стороны посмотреть.

Начало всех событий… Оно привязано к оригинальному курсу иглоукалывания, который я приняла много лет назад. Курс был особенным, поскольку я лечила не почки, не печень и не какие-либо застарелые хронические болячки, а чем-то вроде пластической хирургии.

Этот курс рефлексотерапии появился в моей жизни неожиданно, и был он, как ни странно, прямым следствием тех масштабных процессов, которые развернулись на постсоветском пространстве в 90-е годы ХХ века и затронули огромные слои населения, в первую очередь так называемую «интеллектуальную прослойку». Ведь в ту эпоху горбачевские «гласность» и «перестройка» принесли с собою информационную свободу, а вместе с нею и обостренный интерес ко всему ранее «запрещенному», в том числе к литературе и сведениям эзотерического характера. Так что наш народ, еще недавно «советский», то есть взращенный в духе неверия и атеизма, ажиотажно погрузился в чтение и изучение всего, что явилось для него открытием новых сфер. Астрология, теология, хиромантия, биоэнергетика, йога, восточная медицина и тому подобные вещи — все это было настоящим откровением. Я также не избежала веяний нового времени и читала подряд всю эзотерическую литературу, которую удавалось раздобыть. Однажды выяснилось, что мой коллега по кафедре, Виктор, увлекается методами оздоровления восточной медицины и довольно-таки неплохо поднаторел в иглоукалывании. Это было весьма удачное совпадение интересов, ибо я как раз приобрела толстую книжку по рефлексотерапии на английском языке — путеводитель по энергетическим точкам и каналам человеческого тела. Книжка сложная, предназначенная для специалистов, и потому я не все в ней понимала. В результате частенько приходилось обращаться к Виктору за разъяснениями. Попутно мы с ним обсуждали многие увлекательные темы, касающиеся китайских и японских методик оздоровления человека.

Однажды Виктор принялся мне горячо доказывать, что с помощью «иголок» и восточного массажа — энергетического — можно достичь отличных результатов в самых разных сферах женской красоты. Дальнейшее углубление в тему привело к тому, что я решилась на эксперимент и стала клиенткой коллеги по работе, который с помощью иголок принялся улучшать формы моего тела.

Лечиться надо было ездить к Виктору домой. На скромной территории «хрущевской» однокомнатной квартиры для лечения был выделен пятачок с кушеткой, которая занавеской отделялась от остального жизненного пространства.

Наташа, Витькина жена, находилась в отпуске по уходу за грудным ребенком. К моему лечению у них в доме она относилась с видимым спокойствием. Судя по всему, привыкла к тому, что Виктору приходится выкручиваться, чтобы заработать лишнюю копейку сверх своей весьма скромной зарплаты ассистента кафедры.

Все шло замечательно — лечение не только весьма успешно продвигалось, но и превратилось для меня в увлекательный познавательный процесс, почти развлечение. Правда, немного смущало то, что во время сеанса приходилось обнажать верхнюю часть тела перед коллегой, и далее Витька целый час потел над моим торсом с иголками и массажем. Ну что ж, таковы были «издержки» данного конкретного лечебного процесса и неизбежное зло, с которым поневоле приходилось мириться.

И вот в середине лечебного курса произошло кое-что необычное. Я, как всегда, уселась рядом с Виктором на диван после очередного сеанса, и мы принялись оживленно обсуждать нюансы лечения.

Наташка, попрощавшись, вышла на прогулку с малышом. Я же рассказывала о своих ощущениях от проведенного сеанса, и мы намечали дальнейшую программу действий. Все шло как обычно, только в какой-то момент нашего разговора я вдруг ощутила, что в атмосфере, в воздухе возникло чувственное напряжение, волнение, и что на меня несомненно воздействуют какие-то плотские, чувственные вибрации. Чья-то страсть, я бы сказала. Только чья? Ощущения меня озадачили.

С Витькой у нас отношения исключительно дружеские, без всякого флирта и кокетства.

Поэтому возникшие чувственные импульсы звучали диссонансом в контексте благополучного отношения коллег и все больше меня напрягали, вызывая несогласованность в мыслях и чувствах. Я стала отвлекаться от разговора, теряться и путаться. С двусмысленной ситуацией следовало как-то разобраться.

Внешне все было как прежде, и беседа с Виктором продолжалась на взятой ноте, однако навязчивые чувственные импульсы продолжали будоражить меня, вызывая все большее недоумение.

Осторожно взглянув на Виктора, я с облегчением констатировала, что его физиономия никакими признаками сладострастия не отмечена, во всяком случае, я их не уловила. Мой «доктор» вел себя спокойно и по своему обыкновению разливался соловьем, углубляясь в любимую тему. Было очевидно, что никакого влечения ко мне он не испытывает, во всяком случае — в данный момент. Тем не менее чувственные импульсы продолжали поступать, раздражая меня, и я терялась в догадках по поводу их происхождения и причины. Источником мог быть только Витька, но непонятно, каким образом. Между тем, что я видела, и тем, что я чувствовала, был явный диссонанс.

Так что же — мои органы чувств меня обманывают? Или некоторые из них? Как такое могло произойти? Ситуация была парадоксальной: в комнате присутствовало чувственное напряжение, но здесь были только мы вдвоем с Витькой, и при этом ни он, ни я эту чувственность не продуцировали, никто из нас страстью охвачен не был, во всяком случае, с виду. Загадочно все — как у сфинкса в Мемфисе.

Двусмысленность происходящего меня беспокоила: а что если возникли и пошли раскручиваться неконтролируемые процессы, которые, не дай Бог, кончатся тем, что Наташка мне в волосы вцепится!

Нет, не такой я человек, чтобы с подобной ситуацией мириться или просто дать ей пройти мимо, не расшифровав. А вдруг что-то важное пропущу! На каждую загадку должна быть разгадка, а значит, Витьку следует допросить, другого решения нету. Только как подступиться, как обо всем рассказать, чтобы ситуацию не обострить, не сделать ее еще более двусмысленной и не обидеть моего доктора. Тема-то деликатная!

Поколебавшись, я прервала Витькину тираду. Смущаясь и конфузясь, объяснила ему суть происходящих со мною пертурбаций, рассказала про эти чувственные импульсы, в общем, про то, что меня в данный момент беспокоило и интриговало. Ну, и задала несколько прямых вопросов по поводу его самочувствия и отношения ко мне.

К моему удивлению и большому облегчению, Витька на мои вопросы отреагировал спокойно. Более того, он не стал ерничать, а честно признался: «Чего тут греха таить — было дело, волновался, когда иголки расставлял и делал тебе массаж груди — попробуй удержись! Да, тогда я был немного взволнован... Но сейчас я совершенно спокоен!»

Что ж, ситуация прояснилась. Значит, чувственное волнение все-таки было, и мои ощущения меня не обманули. Но при этом возникла парадоксальная ситуация, поскольку, как оказалось, мои органы чувств фиксировали и воспринимали эмоциональное состояние Виктора, в котором он находился не сейчас, а прежде, — в момент, когда делал мне энергетический массаж. Выходило так, что я воспринимала волнение и эмоции, которые уже давно закончились и не существовали!

Налицо был временной разрыв между моментом, когда Виктор продуцировал на меня свои чувства, и моментом, когда я их восприняла. Разрыв значительный — более сорока минут, почти час. Как такое объяснить? Разгадав одну загадку, я получила взамен другую, более замысловатую.

Прошли годы, и много воды утекло, прежде чем я поняла, как надо было квалифицировать эту «страсть ниоткуда» и что она из себя на самом деле представляла.

Понять все происходившее тогда на сеансе у Виктора помогла народная мудрость, некоторые популярные, «летучие», так сказать, выражения типа «оставить след в душе», «иметь отметину на сердце», «нанести сердечную рану» и т. п. Мы произносим все эти слова походя, не задумываясь над тем, что в них самая настоящая жизненная правда и глубокий сакральный смысл, ибо во всех этих выражениях отражено невидимое эмоциональное, энергетическое воздействие людей друг на друга, воздействие, которое оставляет такие же невидимые и нематериальные, но весьма ощутимые и реальные следы и последствия. Разговоры, чувства, впечатления, все перемещения, путешествия, в общем, любые события, — все это оставляет в нашей душе и в нашем биополе свой след в виде энергетических сгустков человеческих чувств, эмоций. И все, что с нами происходит, вписывается в информационное поле нашей ауры. Каждое событие, словно на аудио-видео-кассету, записывается на кассету нашей жизни, которая состоит, таким образом, из бесконечного множества чувственно-информационных энергетических отпечатков или слепков с событий. А как запись прочитать? Можно ли это сделать сегодня, сейчас? Или только на том свете перед Господом Богом, когда «жизнь мою, как кинопленку», он прокрутит в день личного суда?..

«След в душе» — вот и нашла я ключ для объяснения той «непонятки», которая возникла на лечебном сеансе у Виктора. Тогда был оставлен «след» — сильный, яркий, эмоционально насыщенный, и я его «прочла»! Прочла точно и безошибочно запись Витькиных эмоций с матрицы моего биополя!

Картина произошедшего стала мне, наконец, ясна.

Был энергетический массаж, и было сильное эмоциональное воздействие на меня со стороны мужчины, которое оставило заметный след в моей ауре. Но воздействие имело особенности: оно не нашло отклика в моей душе, оно меня не зацепило, не задело, а оказалось ненужным, лишним. Это был балласт не только для души, но и для тела, точнее, для всех «тонких тел» биополя. Так что моя аура стала незамедлительно от ненужного балласта избавляться, отторгая от себя тяготящие ее энергетические сгустки с законсервированными эмоциями Виктора. Вот тогда я и различила их, почувствовала, что с ним было, — только не сейчас, а ранее.

Выходило так, что я «уловила» Витькины эмоции, когда он мне делал массаж, но я их не прочувствовала. «На входе» я их не словила. Тем не менее я их как бы зафиксировала, «законсервировала» в своей ауре. Когда же массаж закончился и чувственное напряжение спало, то есть когда Витькины эмоции перестали мое биополе бомбардировать, аура стала от «загрязняющих» ее энергий избавляться. При этом стало возможным «законсервированные» эмоции распознать, так что я их легко «прочла на выходе», тем более что они сами явно и ярко обнаружили себя.

Время очищения от этих энергий в основном совпадало с временем, в течение которого они в мое биополе поступали.

Особенно любопытно было то, что я чужие эмоции — Витькино волнение — не ощущала тогда, когда он их продуцировал, направляя на меня, а ощутила тогда, когда их воздействие на меня прекратилось и когда моя аура избавлялась от ненужного балласта.

И это произошло в момент, когда Витькино волнение полностью прекратилось и мой организм стал «отдыхать». Вот тогда — на стадии отторжения уже не живых чувств, а слепков с них — закристаллизованной умершей энергии, — произошла как бы раскристаллизация, размораживание энергии: она приняла свой первоначальный «живой» вид, что позволило прочувствовать и ощутить ее так реально, словно бы все происходило наяву именно в данный момент времени.

Стало очевидно, что произошедшие контакты с людьми напоминают о себе повторно, спустя некоторое время, иногда неожиданно — резко и остро, иногда мягко, почти незаметно. След от события тем острее и ярче, чем острее и ярче была сама ситуация. Иногда кажется даже, что все произошедшее некоторое время назад как бы снова в душу возвращается, а на самом деле… оно из души уходит, порождая последний всплеск, отголосок… Еще раз на мгновение произошедшее переживается снова и… конец, теперь уже — окончательный: воспоминание уходит, покидает навсегда.

Я поняла одну очень важную вещь: в нас, в нашу ауру, биополе поступает информация из окружающей среды, от других людей. Затем наш организм от нее очищается, при этом «на выходе» информацию можно достаточно легко прочувствовать, «считать» — понять, что было. Можно «прочитать» и понять даже то, что не было сказано — отношение, эмоцию, настроение. Человек чувствительный и умеющий анализировать свое состояние оказывается в выигрыше, ибо таким путем расширяет свою информацию (расшифровывает ее) о произошедших контактах, событиях, людях. Важнее всего, оказывается, уметь наблюдать за собой и делать правильные выводы, ведь следует уловить ощущение и детерминировать его, следует понять, что именно я сейчас чувствую, к какой эмоциональной струне относится мое ощущение. А если вас ваше ощущение заинтересовало, «зацепило», то вы продолжаете дальнейший анализ: почему это ощущение ко мне сейчас пришло, в связи с чем, как оно связано с настоящими и прошлыми событиями жизни?

 

Самый верный способ познания — эмпирический, через ваши собственные ощущения. Во-первых, полученная таким образом информация всегда правдива — ведь она пришла через чувства. И во-вторых, она всегда доступна, ибо она всегда с вами, вам принадлежит. Главное — ее не упустить, вовремя «словить», ну, а потом — правильно оценить, увязать с пережитыми событиями на базе имеющегося опыта. Результаты этой оценки зависят от вашей способности к анализу и синтезу.

 

Неисповедимыми путями

Женщина оценивает мужчину душою… Не внешность его меня «зацепила», хотя он был красив, а нечто другое, даже не сразу поняла что. Потом мысль свою о нем разглядела и запомнила: «Этот мужчина должен как-то очень красиво раскрываться. В любви». Вот что я подумала. Мысль диктовала необходимость оборвать любой интерес по отношению к встреченному красавцу: «Увидела и позабудь его — такой мужчина не бывает одиноким… в общем, он не твой и твоим не будет никогда...»

А вот оказалось все не так: Дима как раз-таки был «свободен» — именно в данный момент времени. И момент этот, как выяснилось позже, был весьма ограниченным — он со всех сторон нашей жизни был ограниченным: это все мы с Димой позже вместе выяснили. В общем, я удачно в этот момент вклинилась, вписавшись в паузу между Димиными отношениями… Но тогда, двадцать второго мая две тысячи второго года, я «увидела и позабыла», следуя внутреннему приказу. Позабыла его, как только вышла с парковки, на которую поставила свою машину. «Этот мужчина» работал парковщиком: он у меня мою машину принял, выписал квитанцию, мы перекинулись парой слов, соответственно ситуации, и попрощались.

…Владелицей машины и водительских прав я стала по чистой случайности. Еще за полгода до описываемых событий у меня не было ни того, ни другого, да и представить себе не могла, что у меня будет машина, а я сама научусь водить…

Мне что-то, наверное, помогло, или кто-то помог — ведь такое дивное хитросплетение судеб и событий трудно предугадать, предвидеть, а оно произошло, осуществилось!

Незадолго до этой встречи на парковке был сон, который предвещал мне любовь и вообще... что-то необыкновенное. Я еще подумала тогда: «Неужто сбудутся мои мечты — по молитвам-то!»

 О любви я молилась уже около полугода — со всем усердием, на которое была способна. Просила у Господа любовь глубокую, настоящую, взаимную — в общем, такую, о которой все женщины мечтают. И Господь внял моим молитвам, и построил свой божественный план, и затем вел нас друг к другу своими неисповедимыми путями, да так, чтобы никаких сомнений не возникло в том, что все совершилось по этому плану, по воле Божьей. Ну, во всяком случае, чтобы сомнений не возникло у меня… События стали раскручиваться очень быстро, только я, конечно, не понимала еще, что события эти являются для меня судьбоносными и ведут к совершенно новому этапу моей жизни.

Что же касается Димы, так он и не молился, и планы строил не на любовь. Для него все было по-другому. Для него это было, наверное, просто стечением обстоятельств.

Просто у него произошел очередной скандал с женой, с Ниной, в канун Нового, 2002 года, и он начал бракоразводный процесс со своей второй супругой. Развод состоялся первого марта, поделили имущество. Затем Дима сложил пожитки и из России, из Аткарска, снова перебрался в Минск в родительский дом. Однако, поступая так и отправляясь на Родину, к матери, он планировал на самом деле осуществить воссоединение со своей первой супругой Ларисой, от которой имел двух уже взрослых детей. Хотел с ними, да и со всеми родными, наладить отношения. Фактически, Дима собирался воссоединиться со своей семьей, которую он некогда оставил ради Нины. Однако его первые шаги в этом направлении не были встречены аплодисментами — Лариса «артачилась», «что-то из себя строила» и унижала раскаявшегося мужа. Поэтому Дима находился в глубоком раздумье по поводу своего будущего с нею и того, что ему в нем вместе с Ларисою «светит» …

Вот в этот момент на арене действий объявилась я — расфуфыренная, смелая и с новой машиной. Оставалось лишь сделать — предпринять — нечто такое, чтобы переключить Димино внимание на себя, перенеся его мысли и желания с хорошо выстроенных и обдуманных планов на иные — новые и довольно непредсказуемые! …

 

Парковка

…«Арена действий», на которой мы оба стали игроками... Территория, на которой мы должны были пересечься так близко, что и разойтись нельзя, имелась. Такая площадка, чтобы мимо не пройти, а столкнуться и… вплющиться, вмазаться друг в друга — бесповоротно! И не разомкнуть объятий…

Что ж, именно такую «арену действий» Божественный Промысел придумал и построил. И продумал те пути, которыми мы на эту площадку — на парковку — были бы приведены.

Мне для этого — по судьбе — нужно было пройти обучение в автошколе, сдать на права, купить автомобиль и поставить его на парковку возле моего дома, на которую Дима должен был прийти работать в мае. Что ж, в мае, восемнадцатого числа, я и купила свое авто и тогда же поставила на парковку. Купила, поставила — даже этого было недостаточно: в этот день Дима не работал, не его была смена, — работал другой парковщик. Так что «на все про все» — чтобы встреча состоялась и любовь «закрутилась» — судьбой было отпущено всего десять дней: от двадцать второго мая, когда мы увиделись на парковке впервые, и до четвертого июня, когда Диму уже перевели работать в другое место, на другую парковку. Встреча состояться успела — мы уложились в срок, который для этой встречи был отпущен, а все обстоятельства ее так связались! Было столько «если бы не…».

Вот, например, осенью две тысячи первого года, когда я только начала о любви мечтать, я и не чаяла, что начну водить машину, что вскоре куплю авто. «Если бы не» посмотрела перед Новым годом передачу «Большая стирка» про «звездных» женщин-автомобилисток. А могла ее не посмотреть, могла пропустить…

Также и для Димы путь на парковку начался с Нового года — с той роковой ссоры, которая, став «последней каплей» в его отношениях со второй женой, окончательно разрушила их брак. После развода, вернувшись в родной город в марте 2002 года, отставной майор Дмитрий Воробьев начал подыскивать себе работу — подработку к своей военной пенсии. Помог родственник, который работал на парковке: он устроил его туда же. Провидение привело Диму в квартал, где я проживала. Божественный план почти сработал — дело оставалось за мною. Чтобы встретиться с Димой, мне следовало прийти или приехать на эту парковку, в общем, следовало на ней оказаться. Конечно, оказаться надо было в ту смену, в которую отставной майор выходил на работу, поскольку парковщиков было четверо. То есть, чтобы на Диму «напороться», на парковку следовало зайти, по крайней мере, несколько раз, а еще лучше следовало наведываться регулярно, чтоб уж не промахнуться и встретиться с ним наверняка, завязать отношения. Только мне на парковку заходить было незачем — я даже не заглядывала туда никогда, поскольку парковка находилась во дворах за фундаментальным забором. Тем более, я не могла туда приехать, поскольку не было машины. В общем, в те дни и часы, когда я Богу о любви молиться начала — в ноябре, за полгода до встречи с красавцем-парковщиком, у меня не было ни машины, ни даже водительских прав. В общем, причины идти куда-то во дворы на парковку и заводить разговоры с парковщиками у меня не было никакой. Так что со мною у Провидения как раз-таки возникла серьезная проблема. И проблему эту надо было как-то решать и создавать условия для того, чтобы я могла оказаться на этой парковке.

Что ж, Провидение, рассчитав и выстроив наш с Димой путь друг к другу, пришло к выводу, что наиболее естественным и надежным способом, который обеспечил бы мне встречу с будущим мужем и с его безмерной любовью, была бы покупка мною машины. Путь был, конечно, самый надежный, но отнюдь не самый простой, а напротив, довольно-таки сложный и не вполне предсказуемый. Что ж, тем интереснее становилась игра судьбы и та задача, которая вставала перед Провидением. И тем очевиднее был Божественный План «в исполнении» и его роль во всей этой заварушке.

Итак, чтобы встретиться с Димой на парковке, мне следовало купить машину и пригнать ее на эту парковку. Но чтобы на ней приехать, надо было, как минимум, уметь авто водить — надо иметь права. У меня же ни прав, ни даже желания учиться! И мысль о том, чтобы записаться в автошколу и сдать на права, не посетила меня ни разу за всю мою жизнь. Ну, а тем более, когда мне уже сорок пять — так с какой стати идти учиться вождению, коли до сих пор этому не научилась? Не было такой моды у женщин моего поколения. Мода была на то, чтобы шить, вязать, печь пироги и всячески развивать свою женскую природу — развивать ее духовно и физически. Поэтому я с ранней юности посещала курсы кройки и шитья, вязания, всяких дамских поделок вроде изготовления шляпок и цветов к дамским платьям… Кроме того, немало времени отводила на занятия спортом — надо было держать себя в хорошей физической форме: научилась играть в волейбол и в настольный теннис, летом регулярно каталась на велосипеде, а зимой на беговых лыжах. Позже, уже в зрелые годы, следуя моде, я и горные лыжи освоила. Не забывала и о своем внутреннем мире — окончила музыкальную школу по классу фортепиано, покупала абонементы в филармонию, ходила по музеям, слушала кинолектории, посещала тренинги по энергетике, курсы по астрологии, курсы иностранных языков и… так далее. В общем, постоянно чему-либо училась, стремясь к самосовершенствованию и самоутверждению, — я любила «все уметь» и «все знать». Но вот простая мысль о том, чтобы научиться, ко всему прочему, еще и автомобиль водить, мне почему-то в голову не приходила. Что ж, Божественный План строился на том, чтобы первоначально внедрить такую мысль в мое сознание. А дальше все покатилось бы само собою: пожелав учиться автовождению, я бы в автошколу записалась. А затем — с моим авантюрным характером-то — захотела бы и автомобиль приобрести, тем более что кое-какие накопления уже имелись. Далее, купив автомобиль, я бы пригнала свою машину на парковку — ту, что поближе к дому. Где Дима работал. Там мы и встретились бы…

Что ж, Провидение приступило к «работе». Итак, следовало первоначально внушить мне желание научиться водить автомобиль — следовало такую мысль внедрить в мое сознание. А как ее «внедрить»? Конечно же — через средства массовой информации! Вот оно — простое тривиальное решение и первый пункт Божественного Плана. А средства для внушения лучше, чем телевизор, пожалуй, не придумать…

 

О влиянии телепередачи на судьбу человека

Летом 2001 года на экранах телевизоров постсоветской страны появилась «Большая стирка» — скандальная, динамичная передача. В те годы это был новый формат телепрограмм — невиданный и непривычный для скромной, пока еще «совковой», публики. Поэтому, как только передача появилась на экранах, она сразу стала очень популярной среди населения бывшего СССР. Я не была исключением и тоже была некоторое время ею увлечена. Этого «некоторого времени» мне хватило до того момента… в общем, до той передачи, которая и определила всю мою дальнейшую судьбу!

…Итак, в середине декабря 2001 года, когда моим молитвам о любви уже месяц сроку было, я вытянула гладильную доску на середину комнаты и включила телевизор: на экране была «Большая стирка» с Андреем Малаховым, и под мерное постукивание утюга я всецело погрузилась в передачу... «Большая стирка» уже началась, передача была посвящена женщинам-автомобилисткам — «звездам» кино и шоу бизнеса. Каждая «звезда» изголялась в эмоциях, изливая свои восторги по поводу того, как здорово водить машину! А как классно чувствовать себя на авто и с авто! И все решать самой! И как выросла ее самооценка, когда она освоила вождение. А как все окружающие зауважали! А еще машина стала неотъемлемой частью ее жизни. Да что там жизни — души: с машиной буквально сроднилась, жизнь без нее уже немыслима и невозможна. Каждая «звезда» рассказывала, какими нежными кличками она награждает свою машинку. Тут у меня вообще «глаза на лоб полезли» от удивления — не представляла, что с автомобилями можно вести себя так, вроде они какие-то домашние котята-собачата: кто-то свое авто так и называет «Кисуля», другая свою любимую машинку обзывает «Пантерочкой», третья — «Стрекозкой», а у четвертой — «Конек-Горбунок»!

В общем, посмотрела я передачу и подумала: «Как это я «такое» в своей жизни пропустила? Вот же, научилась я всему, чему только возможно, а вождению — почему-то нет! А права-то могут в жизни пригодиться! Могут! Допустим, останусь без куска хлеба, так хоть водителем троллейбуса устроиться можно… Тем более, автошкола рядом — дорогу перейти!»

Пошла и записалась на курсы вождения. Под Новый год. Учиться мне всегда нравилось. И занятия сразу — от Нового года. Хорошо ведь новый год с чем-то новым в жизни начинать! Вот я и начала учиться — новому и полезному. Поначалу было скучно — все эти нудные правила… вот кто-то другой бросил бы, но не я. Я начатое дело никогда не бросаю, всегда заканчиваю, а такое — существенное — как бросить? Да и деньги уплачены немалые. Правда, учила «теорию вождения» лишь с решением сдать на права, а о покупке машины даже и не задумывалась. Но вот в марте 2002 года на первом учебном занятии по вождению я впервые выжала сцепление учебного автомобиля, нажала на «газ» и… машина сдвинулась с места. Ура, она… поехала! Кручу руль вправо — машина едет вправо, поворачиваю руль влево — она слушается и едет влево. Как прикольно и занятно — в руках появилась большая игрушка, и управлять ею, оказывается, так здорово! Просто классно! Да, недаром мужики так на машинах помешаны! И все эти… артистки «звездные». Все, решено — покупаю машину! Будет и у меня «Конек-Горбунок»! Спасибо тебе, дорогая передача, спасибо, «Большая стирка», ты изменила мою жизнь!

 

Пригрезилась мне Италия…

Вот и суббота восемнадцатого мая — день кардинальных перемен: сегодня состоится поход на авторынок. Знакомые автомеханики будут мне выбирать машину. Всю ночь перед походом на рынок я витаю во сне в Италии. Почему в Италии? Причем тут Италия? С какой стати я вдруг в нее мысленно — энергетически — погрузилась?

…Машину решили выбрать японскую, в крайнем случае — французскую. Однако, в какую я только пальцем ни ткну — в ней находятся серьезные дефекты: «Разве вы не видите, что у нее цвет дверей разный?» — спрашивает у меня автомеханик. «Не вижу…» — «Посмотрите внимательнее: оттенки цвета разные — одна из дверей перекрашивалась, менялась — был удар!» Что ж, разные так разные. Они видят, а я-то... ничего не понимаю. Прошли почти весь рынок, так ничего и не выбрали — все машины битые. Я пригорюнилась. «Ну, — думаю, — Уйду без машины» .Тут вдруг куколку-машинку увидели, бирюзовую: «Пойдем, погоняем ее!» Погоняли. «Все, эту берем, покупайте!» — «Берем, так берем!» Итальянская — «Лянча». А что это за марка такая? «Ну, раз сомневаетесь, пойдем в следующую субботу снова выбирать...» — «Снова? Только не это! Берем “Лянчу”».

Звоню дочери: «Тут «Лянча» какая-то…» — «Мама, так у Пьеро — “Лянча”…» — «А-а-а-, ну да…»

Та «Лянча», правда, побольше моей будет: Пьеро-то — итальянский миллионер, руководитель благотворительного фонда. Еще он опекун моей дочери и наш итальянский друг… Оказывается, в Италии «Лянча» — очень даже престижная марка!

…Италия, итальянская машина — о таком я и во сне не помышляла! Впрочем, во сне я как раз-таки «помышляла» — всю ночь накануне своего грандиозного приобретения Италией грезила! Вот и «пригрезила» — сон оказался в руку… В общем, от Италии мне никуда не деться — даже итальянский автомобиль притянула…

Купить-то купила, а ездить как — прав-то еще нету: теоретический экзамен по вождению я сдала мигом — выучить-то я и теорию относительности смогла бы, а вот практика вождения… Практический экзамен я с ходу завалила, даже не начав показывать свое мастерство: с ручного тормоза машину не сняла — раз, ремень пристегнуть забыла — два: я и с места-то не сдвинулась, а уже отправили на пересдачу. Поэтому с авторынка на парковку машину пригнала не сама — пригнали те ребята-механики, которые мне ее выбрали, дала им за это по десять баксов. Ну, а потом… стала просто захаживать на парковку на свое авто полюбоваться и продлевать простой машины на стоянке — его требовалось регулярно проплачивать парковщикам. Вот тогда-то, двадцать второго мая, я и увидела Диму впервые… Но долго-то свои мысли на нем не фиксировала: как вышла с парковки, так сразу же о нем и позабыла — на дела переключилась..

Потом пришел день двадцать восьмого мая: я как раз от знатного гаишника возвращалась, свои дела по правам решала — вся расфуфыренная, в коже. Подъезжаю в троллейбусе к своей остановке — надо бы на парковку завернуть, уже пора простой оплачивать: квитанция у меня лишь до сегодняшнего дня. А ливень-то какой — все собаки мокрые! Идти неохота — по дождю, по грязи… Колебалась я, колебалась — чувство долга перевесило, пошла все-таки. А там — Дима. Увидела я его снова, и такая грусть легла на сердце, что не мой он… Стою у него за плечом в конурочке для парковщиков, и пока он мне квитанцию новую выписывает, все прикидываю, что ему такое сказать, чтоб на меня он внимание обратил… Вижу, что в его бытовке в верхнем углу разрывается телевизор… Может, спросить про его любимую передачу? Или сказать ему, например, что постоянное облучение от телевизора вредно для здоровья? Нет, не годится. Первое — шаблонно, этим внимание не привлечешь. Второе… Это вроде как нотацию читать, поучать… Да и чем тут еще в свободное время заниматься, если не телевизором, как его, свободное время, убивать-то? Наверняка и другие дамы тут паркуются, не менее расфуфыренные и смелые, они тоже могли пытаться обратить на себя внимание красавца-парковщика. Как же их всех перешибить-то, как всех переиграть? Нет, надо парковщику сказать что-то такое, чтобы было не пошло и не тривиально… И тут я вспомнила одну историю… Может, снова так попробовать? Рискованно, но… Все-таки один раз уже сработало…

 

Каким комплиментом укротить красавца?

Дима был очень красив. С усами и мягкой бородкой, он был как русский князь — очень благородная голова. И весь его облик был очень мужской, мужественный. Но было в нем и в его красоте еще что-то такое... такое особенное, что просто останавливало. «Этот мужчина должен как-то очень красиво раскрываться», — подумала я с грустью, впервые увидев Диму. Взгрустнулось мне, по-видимому, оттого, что я, обратив на Диму свой пристрастный женский взгляд, немедленно сделала логичный вывод: такой мужчина не одинок. Вероятнее всего, женат, и жена, конечно, держит крепко. А если не женат, так имеет подругу, женщину — такие, как он, в холостяках не засиживаются — про таких мужчин говорят: на дороге не валяются. Так что... он — не мой и моим не будет никогда, лучше и благоразумнее держаться от него подальше. «Увидела и позабудь!» — приказала я себе. С некоторым напрягом приказала, пришлось себя обуздывать, свои чувства.

А вот когда произошла вторая встреча, я про все свои категорические решения и приказы позабыла, а принялась лихорадочно обдумывать, как привлечь Димино внимание, заострить на себе. Пришлось напрячься — но не энергетически, а творчески. Напряглась — и вспомнила…

В общем, однажды в Италии, лет десять назад, я такой красивый «финт» сделала…

…Анжело был моим ухажером, наивным и чистым, он был лет так на одиннадцать моложе меня. У Анжело не было машины, и потому он являлся ко мне чаще всего с Томмазо, у которого машина была, мы могли вместе куда-нибудь проехаться, «прошвырнуться»: не сидеть же в помещении в такую погоду, не париться на жаре — надо на море или куда-нибудь повыше — в горы, в прохладное место. Ну, или просто прокатиться с ветерком, порезвиться…

Томмазо был маститый и зрелый, к тому же он был красавец. Томмазо был лет так на одиннадцать старше меня и раза в два старше Анжело, так что я была удивлена, когда они впервые заявились ко мне вместе. Впрочем, компания «втроем» оказалась намного интереснее и предпочтительнее компании «вдвоем», тем более, что без Томмазо это была вовсе и не компания, а так… два человека с непонятными отношениями.

Томмазо был не то чтобы приятелем Анжело, скорее он был его хорошим знакомым — они жили по соседству на одной улице, здоровались, болтали иногда. Пожалуй, в силу мужской солидарности, хорошего воспитания и не особой занятости Томмазо не отказывал Анжело в просьбах составить ему компанию, когда тот решал меня навестить. По отношению ко мне Томмазо вел себя просто и корректно — был по-итальянски разговорчив, дружелюбен и не более того. Поэтому отношения у нас были легкими, открытыми, но и сдержанными, дистантными, к чему склоняла не только разница в возрасте, но и положение Томмазо в обществе.

Томмазо был писателем, журналистом и в недавнем прошлом — коммунистом. Из рядов итальянской коммунистической партии он выбыл не по своей воле, а потому, что она развалилась вслед за советской компартией. Этим фактом Томмазо был весьма недоволен — судя по всему, ему нравилось быть коммунистом. Только что поделать — «с`est la vie »: все мы на переломе 90-х годов были чем-то недовольны и жили в условиях непонятных и непредсказуемых, жили в растерянности и неопределенности — под бурными политическими ветрами, от которых перекроило Восточную Европу и трясло весь мир…

Ну, а мне в ту пору — летом 1994 года — исполнилось тридцать пять, в Италии я была впервые в жизни и очень мало смыслила в итальянских мужчинах и в правилах тамошнего этикета. К счастью, мои новые знакомые были не только хорошо воспитаны, но и по-настоящему добры, так что в общении с ними я не испытывала никаких затруднений и никогда не задумывалась о том, пристойно и прилично ли я выгляжу, бросаясь вместе с ними во всякие увлекательные авантюры. Вместе мы колесили по той части Пулии (южной провинции Италии), которая расположена вдоль побережья Адриатики чуть выше «каблука» Апеннинского полуострова. Мы посещали красивые города из белого камня, приморские крепости, отдыхали на разных пляжах и везде фотографировались — благо Томмазо повсюду таскал с собой огромный «Зенит», который он всем охотно демонстрировал, гордясь качеством фотосъемки и надежностью питерского фотоаппарата, который он приобрел в русском магазине в Бари. Томмазо нравилось все русское. Эта привязанность была легко объяснима — ведь в 80-е годы его повесть «Синяя спецовка» была напечатана в журнале «Иностранная литература». Этой своей публикацией в одном из самых популярных русских литературных журналов Томмазо, безусловно, очень гордился и охотно общался с eх-sovietica gente, то есть с «бывшими советскими» людьми, которые знали не понаслышке про «Иностранную литературу», а случалось, что и в руках ее держали, и даже читали, так что понимали, каков писательский уровень авторов, публиковавшихся в этом журнале. А оценив этот уровень, они могли оценить и свое знакомство с одним из авторов журнала. Что ж, это был «мой случай»: «Иностранную литературу» я читала регулярно — мы журнал выписывали, и конечно же, я была в восторге от знакомства с писателем, чье произведение было опубликовано в любимом мною издании. Томмазо, в свою очередь, был в восторге от того, что нашел новую почитательницу своего таланта, которая искренне гордилась своим с ним знакомством. Так что, пожалуй, у него среди прочих аргументов была еще и эта уважительная причина для того, чтобы любезно отзываться на просьбы Анжело покатать нас всех на своей машине.

Томмазо был Лев по гороскопу, и я бы сказала, что это был типичный Лев. Всем основным характеристикам своего гороскопа он соответствовал вполне: большой, массивный, с гривой длинных волнистых волос, которыми он то и дело встряхивал, откидывая назад. Где бы он ни появлялся, он всегда оказывался в центре внимания — и потому, что сразу собою много места занимал, и потому, что всегда производил вокруг себя много шума, рассказывая всяческие истории, вступая в диалоги и непременно сообщая всем и каждому, что он писатель и что его творчество... Тут насколько терпения у слушателей хватало… Конечно же, Томмазо старался выглядеть значительным и всегда немного рисовался, однако никто не смог бы упрекнуть его в том, что он выглядит смешно или пошло, — вот что значит хорошее итальянское воспитание!

Тот вечер мне запомнился по многим причинам: и потому, что я увидела собственными глазами Полиньяно-аль-Марэ — дивный город на скалах, врезавшихся в море, и потому, что затем Томмазо повез нас в горы в уютный ресторанчик к своим знакомым, которым это заведение принадлежало. Великолепный теплый вечер длился вечность. Томмазо трещал без умолку, найдя благодарных слушателей в лице меня, Анжело и своего друга, хозяина ресторана, с женой.

За столиком я расположилась рядом с Томмазо напротив Анжело, и потому, сидя в пол-оборота к писателю и вежливо его выслушивая, я все время смотрела на него в профиль. Профиль был в буквальном смысле слова «римским» — точеным. И у профиля было большое красивое ухо, которое мне и приходилось, в основном, обозревать. Рассматривая профиль Томмазо и его ухо, я стала невольно вспоминать сеансы иглоукалывания, поскольку во время этих сеансов моя знакомая врач-рефлексотерапевт Жанна Васильевна обязательно «ставила» мне в уши несколько длинных иголочек и подробно объясняла при этом, почему иголки направляются в данные места. Жанна Васильевна любила побалагурить, а заодно пофилософствовать на темы, связанные с ее профессией. Она могла довольно долго разглагольствовать о том, как точки акупунктуры связаны с теми или иными органами человека и с его энергетическими каналами. Она была уверена, что форма ушей человека тесно связана с его характером, с личностью в целом. «Каков человек, таково и его ухо!» — не раз заявляла она. «У человека, гармоничного душой и телом, и уши красивые, а у дурного человека уши будут уродливыми». Для наглядного подтверждения своих слов Жанна Васильевна гордо демонстрировала мне свои уши — по-видимому, она считала их образцом отличных ушных форм. Один раз я не удержалась и заметила: «Так они ж большие!» Однако мое негалантное замечание не обескуражило оптимистичную докторшу, и она тут же парировала: «Большие уши — долгая жизнь». Вот вся эта «философия» из области акупунктуры постепенно всплывала в моей голове за ужином при виде уха веселого итальянского писателя, неотрывно маячившего перед моими глазами.

«Что ж, у Томмазо уши и большие, и красивые, — размышляла я, налегая на лобстеры. Значит, душа у него тоже красивая, гармоничная. Впрочем, это понятно и без ушей. Тем не менее, любой человек был бы рад узнать, что он потенциальный долгожитель... Вообще, за вкусную еду и приятный вечер можно было бы сделать писателю парочку неординарных комплиментов, и он, как человек творческий и не без чувства юмора, несомненно, на них отреагировал бы положительно. Таким образом, я сделала бы Томмазо приятно, а всем — весело. Но это я так думаю. Я ведь рассуждаю с точки зрения советской плебейки. А как тут принято у них, у итальянцев, — кто их знает! Я ж выросла в стране, где нет этикета. А в Италии он есть. У них такой этикет!.. Так что не факт, что мои комплименты про уши обязательно доставят удовольствие Томмазо и всем здесь ныне присутствующим. Да и потом, можно ли в Италии публично за столом говорить всеми уважаемому писателю и хорошо воспитанному итальянцу что-то конкретное о нем самом? Касаться его внешности, его… ушей? Будет ли это тактично? Одно дело — сказать такое наедине, тут все сойдет — добрый итальянец все простит, но другое дело — при посторонних, да и в культурном обществе... Принято ли в итальянском обществе, за столом, рассуждать про чьи-то части тела, их характеризовать каким-то образом? А вдруг это в принципе недопустимо, и я испорчу отношения с человеком, который меня сюда, в ресторан, пригласил и угощает? Потом, если я «такое» выпалю за едой, за ужином... Как бы тут писатель не поперхнулся или, чего доброго, не свалился на пол от неожиданности! Как бы они все хором под стол не упали! А Анжело что подумает и все остальные — хозяин ресторана, его жена? Может, сочтут меня развязной или ненормальной? Правда, быть «плохо воспитанной» мне не привыкать — я уже не раз приводила в шок благовоспитанных итальянцев своими плебейскими замашками... Только разве ж я хуже прочих своих соотечественников? Что поделаешь — каково дерево, таковы и плоды: русское, советское — воспитание, культура поведения, точнее, отсутствие оных — уже давно притча во языцех. Чего уж тут так сильно переживать! Да-а-а, ничего предвидеть не могу! Рисковать — не рисковать? Ладно, рискну, но осторожно. Буду действовать издалека. И я начала… Томмазо как раз примолк и взялся за еду, а я дружелюбно и небрежно бросила в сторону писателя: «Послушай, Томмазо, хочу сделать тебе комплимент…»

Томмазо, заинтересовавшись, отложил в сторону вилку и нож: «Да… Слушаю…» — «Хочу тебя предупредить: комплимент — необычный».

Заинтересовавшись еще больше, Томмазо молча вытаращил на меня глаза, не зная, что и сказать. Примолкли и все остальные за столом, бросив есть. Выждав паузу, не спеша, я кинула своего «козырного туза»: «Знаешь, Томмазо, у тебя красивые уши!»

Я не ошиблась по поводу силы и последствий возможного шока от моего комплимента: Томмазо в самом деле стал медленно сползать со стула, а вместо слов из горла у него рвался шумный хрип, словно человека придушили и не дают вздохнуть. Так Томмазо мучился довольно долго пока, наконец, не прорезался смех… После затянувшейся паузы недоумения и осознания сказанного рухнули в смех и все прочие члены нашей маленькой компании — вместе со мною, конечно. Смех Томмазо был заразительным и длился очень долго — от смелой шутки он получал явное удовольствие. Наконец, все еще всхлипывая и периодически захлебываясь, писатель стал медленно цедить фразы, словно с трудом подбирал слова: «Знаешь, Елена… Я был красивым парнем… И женщины делали мне много комплиментов… Мне говорили разные комплименты… говорили, например, что у меня красивые глаза, говорили, что красивый нос и губы, в общем, говорили, что у меня красивое лицо. Еще хвалили волосы. Говорили, что у меня красивое тело. Говорили, что у меня красивые ноги. И что руки красивые. Мне говорили даже, что у меня красивые ступни ног! Но вот что красивые уши! Да... вот такого мне не говорили никогда. Никто. Тут… ты — первая! И тут… ты — неповторимая!»

Что ж, шутка удалась: писатель был «в отпаде», и все веселились от души. В общем, все закончилось хорошо. Все получилось. Не зря в народе говорят: кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Через много лет я эту шутку вспомнила и применила снова — на сей раз при обстоятельствах, намного более значимых, значительных… Так что мой первосортный комплимент — для красавца — сослужил мне службу повторно, став трамплином к новой жизни и к новой, необычайной любви…

…Парковщик приглашает меня в свою времяночку для оплаты парковки за машину. Я протягиваю деньги — хочу заплатить за несколько дней вперед. После коротких переговоров и подсчетов парковщик усаживается за свой столик и начинает выписывать мне квитанцию. В углу тарахтит телевизор, а я перебираю варианты «левых» тем, которыми бы возможно было зацепить парковщика. Набор фраз, который приходит в голову, — один сплошной шаблон: все такое обыденно-стандартное, затасканное. Нет, надо так сказать, чтоб понял и чтоб… неявно.

Парковщик сидит, я же возвышаюсь у него за спиной сбоку, за спинкой стула, рассматриваю его красивый профиль… Я решаюсь:

— Послушайте, можно, я вам сделаю комплимент?

Парковщик слегка поворачивает лицо в мою сторону, ждет.

— Комплимент, в общем-то, необычный…

Лицо парковщика как-то застывает, и я застываю, леденею, повисаю в воздухе, в прострации, и все вокруг замирает, и только губы продолжают шевелиться:

— Я… вот… дружила с врачом-рефлексотерапевтом… ну, иглоукалывание там всякое… в уши иголки вкалывают, знаете ли… Послушайте… так у вас красивые уши!

Разве кто-то сказал: «Отомри»?

Рука парковщика с шариковой ручкой на квитанции замирает. Совсем ненадолго — на несколько секунд… Затем, не поднимая головы, Дима говорит:

— Оставьте, пожалуйста ваш телефон… Вдруг с машиной что-то произойдет… Переставить там… понадобится... или еще что-нибудь...

Я пугаюсь:

— Произойдет?.. С машиной…

— Да, не бойтесь вы. Мы ведь смотрим… Ну, могут приехать асфальтовые латки укладывать… тут вот песок будут подсыпать… Так что пусть будет телефон на всякий случай…

— Да, конечно, — я приободряюсь и диктую номер не без удовольствия и с легким сомнением в душе насчет того, зачем именно понадобился мой номер телефона. Вслед за номером внезапно добавляю — слова вылетают бесконтрольно:

— Что ж звоните, если что… Можете позвонить мне даже и не по поводу машины… если хотите.

Парковщик молчит.

Прощаемся. Я покидаю парковку с чувством легкого стыда: что это уж я совсем… не сдержалась. Что подумает про меня?..

А через неделю в трубке звучит незнакомый мужской голос, очень приятный:

— Вы сказали, вам можно позвонить…

 

Объявился ухажер

Неделю Дима ждал, что я на парковке объявлюсь, — явлюсь-таки за своим авто! Он приходил на работу, метался по площадке от машины к машине, а в голове была только одна мысль: «Ну где ж она, где? Все не приходит и не приходит»… Взял и позвонил...

Ну, а я... Я, конечно, могу быть временами предприимчивой, находчивой и авантюрной... Временами. Ну, а постоянно-то я — наивная и ограниченная, как все хорошо воспитанные бабы, в общем, до корней волос интеллигентка. Так что ушла я с парковки и даже не подумала, что флирт могу как-то продолжить, развить, придумать что-либо еще занимательное… Да, можно было просто забежать на парковку как бы ненароком — предлог-то искать уже не надо, там машина моя стоит, — ну и… повыламываться, повыкручиваться там, задать паковщику пару «женских» вопросов в духе: «А что там под капотом?», «А что это за лампочки на табло загораются?» Тем более что ни на первый, ни на второй вопрос я ответов реально знать не знала. Благодатная тема — об автомобиле и автомобилизме, она так мужиков захватывает и воодушевляет, так греет мужское самолюбие! А при этом — давая мужчине раскрыться и разгореться на любимой ими всеми, мужиками, теме — очень удобно строить глазки, завлекать… Заодно еще какой-либо комплимент можно подкинуть, ну, нормальный уже, не про уши... В общем, могла бы что-то сообразить — времени для разработки сценария на заданную тему у меня было достаточно, и я могла бы неплохо к встрече с заинтересовавшим меня красавцем подготовиться — продумать все свои слова и действия, разучить роль и красиво все разыграть. Однако ни о чем таком я не подумала и даже, напротив, «в ту сторону» думать перестала. Дав парковщику свой номер телефона, подумала про себя: «Да не позвонит он никогда — мужики-то у нас все какие-то робкие, нерешительные… ненаступательные — за женщинами ухаживать не умеют и не хотят, привыкли, чтоб за ними бегали…»

Дима оказался «наступательным», и активным, и деятельным — в общем, мужиком в полном смысле слова. Позвонил, предложил встретиться и даже сразу к себе домой позвал. Такое неожиданное предложение привело меня в некоторое замешательство — я смутилась и уже почти разочаровалась, но Дима тут же поправился:

— У меня дома мама, я вас с ней познакомлю.

Ах, вот оно как! Тогда другое дело. Правда, мама… на первом свидании… лучше бы отложить такое знакомство на более поздние времена…

— Послушайте, мне через неделю на права экзамен сдавать… Не согласились бы вы поездить со мною вместо инструктора?

— С удовольствием!

На следующий день я осторожно выруливала с парковки в родной переулок, а рядом на сиденье расположился мой новый инструктор с красивыми ушами: такая вот взаимно приятная компания. И начало романтических и страстных отношений!

 

Безмерная любовь

Я не ошиблась — в любви «этот мужчина» в самом деле раскрывался красиво. Необычайно красиво и необычайно самоотверженно.

«Я люблю тебя безмерно», — так написал мне Дима в поздравительной открытке на день рождения на четвертом году нашего брака и за год до роковых событий.

Эти слова не были преувеличением, я его любовь так и ощущала.

Дима сделал мне предложение руки и сердца на десятый день нашего знакомства. Объяснялся пространно и немного путано, волновался. Сказал, что он не хочет встречаться «просто так». И вообще... женщина должна быть уверена в мужчине и в том, что она может от него ожидать. Ведь женщина должна чувствовать и понимать, что отношение мужчины к ней «надолго и всерьез». И коли «отношения» начались, то строить их надо также «всерьез» — с прицелом в будущее, в расчете на это общее будущее. А коли так, то чего тянуть, и откладывать, и жить неопределенно…

Я тогда сказала ему: «Ну, ты — Македонский! Сразу — гоп, и в дамки!» Но конечно, мне очень понравилась его решимость, и напор, и видимая откровенная влюбленность — «в омут с головой», и серьезное, ответственное отношение к любви и ко мне.

Конечно, по части сделанных мне когда-либо предложений Дима побил все рекорды скорости, что мне льстило и возвышало в собственных глазах. Только я была не готова вот к такому радикальному и масштабному вторжению в мою жизнь мужчины, в общем-то, малознакомого, пусть и очень влюбленного.

Моя готовность Диму интересовала мало. Не успела я и глазом моргнуть, как он с чемоданами оказался у меня в доме, оставив свою мамашу хныкать в трехкомнатной квартире. Этому перемещению я пробовала возражать: рассказывала о достоинствах и преимуществах «гостевого брака», который намного лучше подходил к нашим годам, да и меня устроил бы намного больше, ибо за десять лет одинокой жизни я привыкла к спокойному, ни от кого не зависимому существованию. Только Македонский он и есть Македонский! Дима полыхал чувствами. Ни о каком «гостевом» или там «гражданском» браке и всяком таком хлипком мирном сожительстве с ненадежным статусом он и слушать не хотел. Я подозревала, что он, будучи собственником и ревнивцем, стремится себя обезопасить, застраховать понадежнее свои отношения со мной и свою любовь, в которую он погрузился с головой. Что ж, Дима быстро просек мягкость моей натуры: «оседлать» и «объездить» с виду норовистую кобылку ему не составило труда.

Мне пришлось подчиниться. Возникла новая жизнь — настоящая семейная, такая, которой я до сих пор не знала, хотя и была ранее в браке, длившемся десять лет. Лишь с Димой я поняла, что такое жить и быть «как за каменной стеной».

А еще я столкнулась с необыкновенными, непривычными для меня чувствами.

Димина любовь не просто меня удивила — она ошеломила меня своей цельностью, самоотверженностью, беспримерной жертвенностью и всепоглощающей страстностью.

Было удивительно обнаружить в этом красивом и мужественном человеке бесконечную покорность, полную и совершенную подчиненность женской воле, которая его нисколько не тяготила. Для меня это было непривычно, ибо до сих пор мне не приходилось сталкиваться с мужчинами, для которых бы весь мир и вся вселенная сосредотачивались и концентрировались лишь на женщине, пусть даже и глубоко любимой. Ведь есть же и другие интересы и вещи, которые требуют внимания, которыми живет и дышит человек. Есть работа, природа, хобби, книги, всякая всячина. Для Димы же этих «других» вещей не было. Только любимая женщина — она одна. Через нее и жизнь, и хлеб, через нее — вода и воздух. Это про него, без преувеличения, слова: «Я люблю, а значит, я дышу…»

У меня возникало такое впечатление, что Дима дышит только тогда, когда я рядом, а без меня его жизнь словно замирает и прекращается — становится неполноценной.

 

Там нет меня, где нет меня вокруг тебя

Невидимо.

Ты знаешь, без тебя и дня

Прожить нельзя мне, видимо…

 

Потом я обнаружила в его дневнике записи вроде этой: «Днем позвонила Алена и сказала, что на Нарочи погода тоже хорошая и дала «добро» на мой приезд, хотя я в любом случае поехал бы, так как для меня каждая минута, час, день без Алены — это настоящая пытка».

Вот такие были чувства. Полное растворение всего себя в любимом человеке. Это было так. Было. Я это видела, наблюдала, я с этим сталкивалась на каждом шагу ежедневно на протяжении четырех лет. Я этими чувствами прониклась от макушки до кончиков пальцев.

Там, где не было меня, не было и его. Я была для него центром вселенной, я была для него всем. Прожить без меня он не мог ни дня, ни часа. Когда приходил с работы, всегда говорил: «Не мог дождаться конца рабочего дня. Ужасно по тебе соскучился!» Он часто мне повторял: «Я думаю о тебе с утра до вечера». И это было правдой, и это было как в сказке. Если я в течение дня вдруг прикасалась к нему мыслью, вспоминала о нем, его душа моментально отзывалась горячим теплом, между нами сразу протягивалась ниточка связи, нить любви… Пожалуй, это было именно то, что можно назвать настоящей любовью.

Когда мы ехали вместе куда-либо — на автобусе ли, на своей ли машине, — он всегда держал мою руку в своей, и если сам был за рулем, то отпускал мою руку лишь на секунды, требуемые для переключения скоростей.

Если я спрашивала: «Что будем сегодня смотреть по телевизору?» Он отвечал:

— То, что ты хочешь. …

— Что будем есть на ужин?

— То, что ты хочешь.

— Что будем делать в выходные?

— То, что ты хочешь.

— Куда пойдем погулять?

— Куда ты хочешь…

Все решения я должна была принимать сама. Рядом со мною, вблизи меня, у него не было своих желаний, не было себя самого. И его все устраивало, поскольку вся его жизнь напрямую зависела от меня и во мне заключалась, она состояла в любовании мною, наслаждении мною и соответственно в угождении мне. И потому вся жизнь была «как я хочу». До одури, до того, когда «уж слишком».

Например, когда мы смотрели «Чего ты хочешь», то он смотрел не в телевизор, а преимущественно на меня, так что мои надежды «душу разделить» и «взаимно обогатиться» в основном терпели крах: за канвою фильма или события он не следил, — ни обсудить, ни подискутировать… Неинтересно.

В доме он делал все «чего пожелаешь»: готовил, стирал, убирал, штопал белье, разбирал залежи накопившихся за годы моей одинокой жизни дел, в общем, взял на себя все домашние хлопоты. И это ему было нетрудно. Для меня ему ничего не трудно было сделать. Он так и говорил, и много раз повторял: «Не существует ничего такого, чего бы я для тебя не сделал». Иногда я думала: «Скажи я ему — убей. И он убъет!»

Однажды, в самом начале нашей совместной жизни я столкнулась с еще одним поразительным фактом.

В тот день я отсутствовала на протяжении нескольких часов, и Дима оставался дома один. Возвратившись домой, я вежливо поинтересовалась, как дела, чем занимался. Дима, как отставной офицер, четко докладывает, перечисляя все, что сделал: «Почистил картошку. Приготовил ужин. Посмотрел новости. А потом смотрел тебя». Я в недоумении: «Как это — смотрел меня?»

Выясняется, что мой муж после всех дел включил семейное видео — тот бесконечный фильм, который он снимал на свою видеокамеру повсюду, где бы мы с ним ни бывали, и в котором на всех планах и во всех ракурсах была в основном представлена его любимая героиня!

С той поры практика «смотреть меня» стала для него обычным регулярным занятием в случае моего отсутствия. И не только тогда, когда я надолго уезжала, но и когда лишь задерживалась на работе. Была одна, особенно долгая для него, разлука — целых три недели, когда я уехала на рабочую стажировку в Лондон. Для Димы это был срок практически невыносимый. В этот период времени почти ежедневный «просмотр меня» по видео превратился для него в жизненную необходимость! Так Дима глушил свою тоску по мне.

Иногда мы ссорились. Ссоры никогда не происходили в связи с бытовыми вопросами, а лишь в рамках нашего любовно-семейного отношения, например, в связи с его ревностью или когда я, устав от его неиссякаемой навязчивой страсти, пробовала отослать его к маме на побывку — «отдохнуть». Тогда Дима, расстроенный и разгоряченный, уходил в свою комнату, включал видео и… снова «смотрел меня». Все это напоминало мне реакцию обиженного ребенка — протест в духе: вот она тут, в телевизоре, «хорошая», а за дверью — «плохая»!

Раза два эти ссоры имели печальную развязку: от того, что я настаивала на его «отдыхе» у мамы, у Димы «зашкалило» давление так, что пришлось вызывать «скорую» — купировать приступы. После этих случаев тема «побывок у мамы» отпала раз и навсегда: может, я и эгоистка, чтобы требовать своего, но все же не убийца.

Когда я приходила домой с работы, Дима выходил в прихожую, галантно помогал мне снять верхнюю одежду, затем становился на колени и снимал обувь. А когда я уходила, все происходило в обратном порядке. Порядок «одевания-раздевания» не менялся и на людях, в гостях, в любой компании. Он был по-настоящему галантен, но главное, никогда не стеснялся проявлений своей любви, не стеснялся выглядеть «подкаблучником», важнее всего ему было мне угодить, чтобы быть любимым мною. Так он завоевывал мою любовь и выражал свою — всеми подручными средствами, а значит, и себя он так выражал, ибо его самовыражение было в его любви.

Что же касается моего отношения ко всему этому, то я всегда себя считала классной и корону королевы носила так естественно, словно всю жизнь этим занималась.

Конечно, я понимала, что таких мужчин, которые могут на женщину эту корону надеть, пожалуй, не супермного. Однако, что такой нашелся именно для меня, считала правильным и абсолютно справедливым. И даже не сомневалась, что так быть должно. Ведь перед встречей с Димой я полгода молилась Богу, чтобы послал мне такую любовь, какую я заслужила, такую, какую сама могу дать любимому мужчине...

Тем не менее, отлично понимала исключительность Диминой любви, которую приняла, как Божий дар мне. Ну, а его Божий дар был безмерно женщину любить и также безмерно ей служить и покоряться.

Пока мы жили вместе, я жила в его любви и в ней растворялась. Он меня в ней растворял. И ничего, кроме хорошего, кроме этой его любви и его самого в ней, я не видела и не чувствовала. И не могла почувствовать, не было дано. Это было объективно. Ибо мы были проникнуты одним отношением.

 

Ах, какая добрая!

Мы выезжаем из ворот нашего дачного кооператива и спускаемся по моей любимой горочке, которая ведет к железнодорожному полустанку «Радошковичи». До него — километра два-два с половиной. Едем вдвоем с мужем, заднее сиденье пустует, на него можно кого-то посадить. Я привычно смотрю по сторонам — рассматриваю поток дачников, направляющихся к электричке, — кого из них прихватить. Беру в первую очередь людей пожилых, женщин с детьми, а если таковых нет — просто кого придется, ибо в часы между потоками электропоездов на дороге никого нет. Иногда, о радость, вижу кого-либо из соседей по даче — приятно им оказать услугу.

Дима не очень любит эти мои «благотворительные акции». Он предпочел бы возвращаться в город вдвоем. К тому же бывает, что на заднем сиденье вещи свалены в беспорядке, и ему приходится выходить из машины и все там обустраивать, чтобы усадить нового человека — ведь я за рулем. Иногда он ворчит и пробует меня убедить, что сегодня нам «подбирать людей неудобно». Его недовольство меня напрягает и сковывает, лишает возможности полноценно прочувствовать радость человека, которого я усаживаю в машину.

...Хорошо помню те дни, когда, груженная рюкзаками, и сетками, и маленькая дочка в придачу... топала к электричке пять километров пешком, а рядом проносились машины, среди которых было немало пустых или полупустых. Как хотелось, чтобы кто-либо из водителей сжалился над горемыками и подвез. Сама же руку поднимать стеснялась — среди дачников не принято проситься «на подвоз» — волоки свою ношу сам.

Чуда не произошло ни разу… И потому я могу представить себе, каково это, когда оно происходит. Когда останавливается машина и вам предлагают подъехать — и не просто до станции, но до самого города! Какая это радость для человека, настоящий сюрприз, чудо! Дома вечером, а может быть, и еще пару дней, он будет рассказывать об этом, говорить, как ему повезло, и снова будет радоваться. Он будет вспоминать меня с добрым сердцем, и простится мне что-то из того, что натворила я в жизни, и снимется чье-то проклятие с грешной моей головы, и может быть, в неурочный час его теплая мысль обо мне спасет меня от погибели...

Иногда люди пробовали давать деньги, а потом спрашивали, почему помогла, раз денег не надо. Отвечала просто: я христианка, а помогать — это норма православной жизни, да и в принципе — человеческой. Иногда шутила по поводу того, как я «двух зайцев одновременно убиваю»: оказываю помощь нуждающемуся (это мне пойдет в зачет на том свете), но при этом ничем себя особенно не обременяю, ибо эта помощь мне ровно ничего не стоит.

Кто-то говорил, даже многие говорили: «Какая вы добрая!»

Я уже не помню, было ли то время или нет, когда я радовалась словам благодарности и гордилась ими, гордилась собою. Вообще-то, старалась не гордиться, «не заноситься» — себя я эмоционально ограничила, ну, а весь «процесс» — упростила, он сейчас протекает уже почти по-деловому: посадила человека, устроила его, дверь закрыла и — поехали. Иногда все делаю, даже не отвлекаясь от начатого в салоне разговора с близкими...

На слова благодарности людей, на их радость почти не реагирую, не размягчаюсь.

Вот сели, поехали. Пока едем. Слава Богу!

 

Ты, ты, ты… только ты

Третье лето нашего супружества ознаменовалось выездом на море — на Черное, конечно. Надо, в конце концов, поплавать вволю, на солнышке отогреться! А теплые южные вечера — разве может быть что-либо прекрасней?

Я не уставала удивляться Диминому энтузиазму — таскать повсюду за собой громоздкую, тяжелую видеокамеру! Она, конечно, не самая допотопная, но и не то, что сейчас… Правда, теперь, благодаря ей, я могу погрузиться в созерцание сцен, которые без этой съемки навсегда выпали бы из моих воспоминаний, вытерлись бы из памяти.

Вот, например, неожиданный верблюд на пляже. Оказывается, он совсем нестрашный, напротив, добродушный и добрый. Я его чешу и глажу по шее, по огромной выпуклой боковине (сказать «по боку» — язык не поворачивается!). Он ласку воспринимает с удовольствием, ох, как она ему нравится — не верблюд, а просто котяра!

А вот я на пляже и книжку читаю, ну, конечно, «под семечки». Сижу, прикрытая широкой панамой, а на носу очки, которые по носу скользят и едва не падают. Поза уморительная — книжка между ног, я над ней — в три погибели в этой панамке и в очках на грани падения. Невольно улыбаюсь даже сейчас, глядя на все это безобразие.

А вот Дима решил отснять наш поход на базар, точнее, победоносное с него возвращение. Вначале на камеру снимаю его я: Дима позирует с огромным арбузом под мышкою и с другими приобретениями. Затем он меня снимает. Ну, я, понятно, барыня-сударыня, я налегке, как всегда. Сумок на себе, как ослик, не таскала никогда. Ну, а теперь тем более — ведь у меня имеется заботливый и галантный муж. Я вышагиваю в отличном летнем наряде и в очень красивой белой шляпе с широкими полями. Шарман. Шляпа мне очень идет. В этой шляпе я как великосветская дама, даже полупрофиль в ней какой-то изысканный! Дима в восторге. Пройдясь перед камерой, я присаживаюсь на удобный стул у стола, где Дима только что пил пиво, поднимаю глаза и как-то медленно и лучисто улыбаюсь в камеру. Взгляд, улыбка — все словно заторможено, словно в замедленной съемке… Затем грациозным движением снимаю шляпу, проверяю, правильно ли она надета, не съехала ли набок. Еще одно грациозное движение — шляпа опять на голове.

— Как тут у нас в Китае? — небрежно шутит дама в шляпе.

Ее кавалер радостным возгласом реагирует на шутку. Наступает пауза — съемка затягивается, и в кадре надо что-то делать, надо что-то придумать. Я хватаю недопитый Димин бокал с пивом, картинно потягиваю напиток. Пиво, увы, уже на исходе.

— Скоро я твое пиво доконаю, — предупреждаю мужа небрежно.

В ответ мгновенное и страстное:

— Главное — ты у меня останешься!

 

Разве может быть женщина несчастной, коли с ней все это было? А было это со мною, не в сказке. Со мною…

 

Обручальное кольцо

Наступило наше последнее, четвертое лето…

Перед моим отъездом в Италию, куда я на месяц отправляюсь поработать переводчиком по линии благотворительного фонда (с группой детей из Чернобыльской зоны), мы с мужем целую неделю обсуждаем, на какой руке мне носить обручальное кольцо. Точнее, «обсуждает» и бесконечно тему ворошит Дима, заведомо мучаясь необоснованной ревностью и подозрениями в адрес горячих и страстных, по его мнению, итальянцев. Я же стоически терплю все эти разговоры и даже будто охотно их поддерживаю, демонстрируя свою лояльность и неравнодушие к Диминым чувствам. Пробую мужу объяснить, что на Западе, то бишь в Европе католической, все носят обручальные кольца на левой руке, и потому, если я в Италии буду его носить на правой руке, никто не поймет, что я замужем. Однако Дима с пеной на губах доказывает, что я должна носить кольцо на правой руке, ведь у нас на левой его носят разведенные. Что ж, приходится напору мужа уступить:

— Хорошо. Буду носить, как ты хочешь, — на правой руке.

Наступает день отъезда — тот день, который делит нашу жизнь пополам — на «до» и «после».

Мы с Димой, озабоченные и нервные, носимся все утро по квартире, «как подстреленные», — то что-то укладываем, то перекусываем. Наконец, закругляемся: грузим мой багаж в машину, и Дима везет меня в аэропорт, как всегда, стремительно, так что по дороге ни взглянуть на пейзаж, ни расслабиться не успеваю. Приезжаем в аэропорт, начинаем разыскивать детей из моей группы, делать перекличку: волнение, суета, атмосфера накаленная — все как всегда. Впереди предстоит еще большее напряжение — надо сдавать багаж, проходить досмотр, границу, следить за паспортами детей и всеми документами на группу. Потом будет шумная и бестолковая погрузка в самолет, будет перелет, во время которого многих детей станет мутить и тошнить, и всех придется успокаивать, утихомиривать. Затем — на той стороне, в Италии, — аналогичные хлопоты, и все на чужом языке и с непредсказуемыми иностранцами. Впору свихнуться! За встречей в аэропорту последует долгий переезд на автобусе, и снова детей будет мутить, а итальянцам надо будет всю дорогу улыбаться и три часа занимать их внимание увлекательной беседой сначала про жизнь детей в Беларуси и влиянии ЧАЭС на экологию, а затем про погоду, фольклор, политику президента, который «не Путин», и про все то, на что только меня подвигнет мое, к счастью, богатое воображение. В общем, ужас, а не день! За неделю до отъезда меня уже начинает «колбасить» при мыслях о нем, а тут еще Дима наезжает со своей горячей претензией по поводу обручального кольца. Для него проблема эта — вселенского масштаба. Он не понимает и понимать не хочет, какая на моих плечах лежит ответственность за детей, за группу, за всю поездку и какой стойкой и непоколебимой мне надо быть на работе и особенно в день сегодняшний. Хоть бы мне его пережить благополучно, этот день, — не сорваться, не споткнуться на чем-либо!

Я хлопочу, бегаю по аэропорту, в какой-то момент мой взгляд падает на руку и — о ужас: я вижу, что обручального кольца на пальце нет! Вообще нет ни одного кольца на руках! Выходит, что все они так и остались на журнальном столике в центре гостиной, куда я их утром специально положила, чтобы не забыть надеть в дорогу, чтобы были на виду. А вот впопыхах как раз-таки и позабыла!

Сердце у меня обламывается: что будет-то! Дима меня сейчас разнесет по кусочкам! Это после недельной-то дискуссии остаться без кольца! Может, вовсе не говорить ему об этом?

Я не представляю, как мне эту новость сообщить мужу. Колеблюсь и все же говорю — все равно, вернувшись, он эти кольца на столике найдет.

Дима смотрит на меня — улыбка кривая, горькая:

— Ты нарочно оставила кольцо… Я еду за ним…

— Не сходи с ума…

— Я привезу тебе обручальное кольцо! Я еще успею вернуться до твоего вылета.

— Дима, не дури! Пятьдесят километров туда, пятьдесят обратно — больше ста километров! А мы сейчас уже заходим за ограждение, будем проходить границу. Тебя все равно ко мне не пропустят…

Мы прощаемся…

Прощаемся!

Не знала я в тот час, что уже навсегда попрощалась с Димой, с его безмерной любовью...

…До вылета остается два часа, мы их проводим уже «по ту сторону» — проходим таможенный досмотр, границу, сдаем багаж, затем долго томимся в зале ожидания.

 

Первый звонок в Италии

Автобус, припаркованный на красивой овальной площади старинного итальянского городка, опустел — всех детей разобрали и увезли в их итальянские семьи. Наконец и меня усаживают в машину и везут к моему новому месту жительства.

Едва мы останавливаемся у дверей двухэтажного особняка, как я слышу телефонный звонок в доме, а затем недоуменный голос отвечающего на звонок итальянца. «Дима», — думаю я.

Так и есть — мне прямо в машину несут трубку радиотелефона, и мой первый разговор с мужем проходит даже не на пороге дома, а на переднем сиденье подъехавшей к нему машины. Из-за этого я испытываю сильную неловкость перед моими новыми хозяевами, но они ко всему относятся с пониманием.

Я быстро рассказываю Диме о перипетиях сегодняшнего дня и о том, как я поперхнулась апельсином и чуть не погибла при переезде в автобусе. Но, слава Богу, все позади! Позади этот неимоверно тяжелый день.

Чувствую свою вину перед Димой из-за обручального кольца и пробую ее загладить, поэтому разговариваю с ним особенно нежно, обо всем заботливо расспрашиваю.

О себе Дима сообщает просто: «Я дождался, пока ты улетишь, и потом поехал домой».

— Как дождался? Чего дождался? — мне кажется, что я не все правильно поняла.

— Я дождался, пока взлетит твой самолет…

Оказывается, что после того, как мы попрощались, он еще два часа провел в аэропорту лишь для того, чтобы увидеть, как я от него улетаю, и чтобы еще раз сказать мне вслед:

— До свидания, Алена!

Наверное, тогда же он услышал в ответ невидимое: «Прощай, Дима!»

Долгое прощание — не на два часа, а на всю оставшуюся жизнь…

С безмерной любовью мы уже не встретимся!

 

«Поздравляю с днем рождения!»

Дима рад бы звонить мне каждый день и разговаривать часами.

«Как я теперь понимаю Антуана!» — жалуется он, намекая на известную нам тему, ибо французский жених моей дочери «висит» на телефоне по полтора-два часа в день, что стало предметом внутрисемейных пересудов и критики из-за необоснованных и непомерных, с нашей точки зрения, трат на телефонные разговоры.

Я же с целью экономии Диминых расходов (а по сути, наших, семейных) ограничиваю его звонки до двух-трех раз в неделю, а наши разговоры — до десяти-пятнадцати минут. Но не только это Диму огорчает, есть еще кое-что похуже. Ведь вечерами, когда он мне звонит на сотовый, я чаще всего занимаюсь выполнением своих профессиональных обязанностей, то есть обхожу семьи моих подопечных ребятишек, знакомясь с условиями их содержания. Это обстоятельство создает дополнительные трудности для общения между нами и делает невозможным сколько-нибудь откровенный и интимный разговор, сосредоточенный друг на друге, — такой, который обычно происходит у любящих супругов в разлуке. Ведь я, по сути дела, нахожусь в гостях у итальянских синьоров с их изысканным тонким воспитанием и очень строгим этикетом. Там невозможно сказать: «Извините, подождите меня минуточку, я сейчас вернусь», — и уйти из-за стола на полчасика. А если в это время на тарелках у присутствующих горячие макароны? Ведь они — остынут! А остывшие макароны итальянец есть не станет. И разогревать не будет, поскольку они, то бишь макароны, в этом случае, с его точки зрения, теряют вкус, как и соус под макароны, который, по его мнению, утратит свой необыкновенный букет. Остывшие макароны можно только выбросить! И человека, который ест остывшие макароны, уважать не будут — его не поймут никогда! Так что, если я ухожу поговорить, не доев свои макароны, я создаю прецедент для большого волнения за столом с вытекающими разнообразными проблемами. Уж лучше, если Димин звонок придется на тот момент, когда подают второе блюдо, фрукты или кофе. Хотя холодный кофе для итальянца — это почти то же самое, что и холодные макароны. Только в этом случае итальянские синьоры хотя бы не будут ожидать, пока я расправлюсь с содержимым своей тарелки, чтобы перейти к следующему блюду, ибо в Италии не подадут второе блюдо, пока все не съели первое, то есть макароны. И не подадут фрукты или десерт, пока не съедено второе блюдо — мясное или рыбное — и… так далее.

Помимо этикета в еде требуется соблюдать этикет поведения или общения за столом: раз тебя пригласили в гости — будь добр «отрабатывать», то есть активно общаться с итальянской семьей. Надо весь вечер без умолку болтать: для итальянца хорошая беседа или, как они сами говорят, «болтовня» — это такая же важная и необходимая часть застолья, как кофе и макароны. Поэтому, когда Дима вырывает меня в разгар еды с «болтовней», то это не очень хорошо отражается на настроении всего застолья. А если еще позволить себе отвлечься на посторонний разговор свыше трех-пяти минут, то такая длительная отлучка будет расценена как знак неуважения к присутствующим за столом, почти хамство, и это скажется на моей репутации переводчицы и сопровождающей детской группы.

Все указанные обстоятельства создают определенные трудности для моего общения с мужем и делают невозможным сколько-нибудь продолжительный разговор между нами. К тому же я, будучи в гостях у незнакомых людей, чувствую себя напряженно и скованно и стремлюсь закончить разговор как можно скорее — где уж тут до любовных излияний!

Дима не понимает и не хочет понимать моих трудностей. Для него «быть в гостях» — это пошел себе в другую комнату и говори сколько хочешь. Он не видит глаза итальянских синьоров за столом, огонь их перекрестных взглядов, когда я отлучаюсь, он не представляет себе, что такое этикет, высшее общество. В нашей жизни эти факты не имеют места быть.

По мере того как напряженные ситуации с телефонными разговорами «в гостях» повторяются, раздражение и недовольство нарастает с обеих сторон. С моей, ибо я полагаю, что он, желая болтать со мной по телефону в условиях, когда я это свободно делать не могу, ведет себя эгоистично, ибо не стремится и не хочет понять мои проблемы. С его — ибо он считает, что я попросту не желаю с ним общаться, его игнорирую, не люблю. В довершение трудностей возникают моменты, когда мне сложно дозвониться, ибо мобильник, который мне передали в пользование для работы в Италии, очень ветхий — он разряжается и выключается в самый неподходящий момент. Вот такое несчастье случается с моим сотовым и в день моего рождения, седьмого июля, как раз за полчаса до Диминого звонка, о котором мы условились заранее.

В этот вечер я детей из своей группы не посещаю, провожу его в «своей» итальянской семье. Мне устраивают настоящий праздник: здесь и торт со свечами, и духи «Шанель № 5» в подарок. Внизу, где мы сидим, найти свободную розетку для подключения сотового не удается — они все заняты, и потому приходится ставить телефон на зарядку в моей спальне на втором этаже. Дверь оставляю открытой — звонки оттуда обычно слышны хорошо.

Урочный час для Диминого звонка подходит и проходит, и еще час проходит, но звонка все нет и нет. Это меня удивляет. Я поднимаюсь наверх, ибо мне нужно сделать текущий рабочий звонок и…о ужас — вижу, что мой сотовый выключен. Как только я его включаю, раздается звонок моего мужа. Дима на взводе, он в ярости:

— Даже в свой день рожденья ты не хочешь меня слышать!

Целый час он пытался ко мне дозвониться, набирал меня двенадцать раз. В довершение всех бед был занят и домашний телефон хозяйки, на который он также пытался позвонить: дочь хозяйки сидела в «Интернете».

Я понимаю и воспринимаю Димины чувства, его состояние, настроение. Полчаса я его успокаиваю, только все бесполезно. Такое впечатление, что мои извинения только больше его распаляют. Тогда и я уже выхожу из себя, видя, что он никак не желает успокаиваться и как-то смириться с ситуацией, хотя бы ради моего дня рождения. Я благодарю его за поздравления и бросаю трубку. Он перезванивает с извинениями — сразу же и потом еще раз — на следующий день утром: «Поздравляю тебя с днем рождения!»

— Мой день рождения уже прошел, и ты меня с ним уже поздравил. А мне, честно говоря, от такой «любви» бежать хочется! Домой возвращаться точно расхотелось…

— Что!?.. Что ты такое говоришь!?

 

Возвращение

Самолет из Италии битком набит загорелыми ребятишками, возвращающимися из оздоровительной поездки. Приземление происходит поздно вечером — в четверть одиннадцатого. Лишь к двадцати трем часам мы проходим все инстанции, и наконец я вместе с моей группой спускаюсь на первый этаж в зал, где будет производиться выгрузка багажа.

За огромными стеклами, отделяющими зал от холла, теснятся родители детей. Они пытаются рассмотреть и признать своих чад в огромной толпе, высыпавшей в зал. Я знаю, что и Дима где-то здесь среди встречающих выискивает меня, и совсем не удивляюсь, когда сразу вижу его за стеклом — он подает мне радостные знаки. Я смотрю на его красивое лицо и удивляюсь, что оно мне кажется каким-то далеким и чужим, словно и не муж мой это родной, а просто кто-то очень хорошо знакомый. Между нами какой-то холодок, словно утрачена связь. Конечно, приехав в Италию, я всю первую неделю наслаждалась отдыхом и переводила дух после тяжелого года, насыщенного большими нагрузками, — был ремонт квартиры, покупка новой мебели, были многочисленные перестановки и всяческие бытовые неизбежности с кучей невероятных осложнений. Еще в Италии я отдыхала от настойчивой, иногда даже назойливой Диминой страсти… Вспомнилось, что, когда уезжала, даже бросила ему фразу с вызовом: «Хоть бы ты от меня немного поотстал! Как клешнями рак вцепился! Пусть бы тебя от меня кто-нибудь немного отцепил!»

Можно ли отцепить «немного»? Или это парадокс в духе «немного забеременеть»? Тем более, предположить не могла, что в момент, когда я свое пожелание материализовывала, кое-кто уже начал усиленно трудиться над тем, чтобы Диму от меня «немного отцепить»! Или — «много». Короче — сглазила!

Жила, ничего не подозревая, и готовила свою душу к встрече с мужем, хотела соскучиться, изголодаться по его безумно-безмерной любви. Полагала, что в разлуке удастся упрочить нашу взаимную любовь, вырастить ее. Наверное, это удалось бы вполне, если бы не скандал в день моего рождения, ибо вся эта некрасивая сцена перечеркнула и уничтожила наработанный к тому времени «капитал» любви и чувств. Конечно, во взаимном отчаянном непонимании друг друга виноваты были мы оба. Но себя я винила больше: ведь я понимала, каковы Димины чувства ко мне, так что легко могла бы представить себе и то, каковы эти чувства будут в столь долгой разлуке. Могла бы понять его тоску, нетерпение если не увидеть, так услышать меня, и ненасытное желание хотя бы разговаривать вдоволь. С другой стороны, я имела право рассчитывать и на его понимание тоже. И все же винила себя бесконечно за то, что не разъяснила мужу перед отъездом все нюансы предстоящей работы за границей, не рассказала об итальянском этикете. Вот Дима и оказался совершенно не готовым к возникшим осложнениям и к тому ходу событий, который выстроился на фоне этого итальянского этикета, в результате чего дорогое телефонное время уходило не на любовное мурлыканье, а на то, чтобы все эти нюансы ему объяснять, причем результат был мизерный, ибо Диму уже «понесло», и он не соглашался принимать ни мои объяснения, ни характер возникших в разлуке отношений, который его уже не удовлетворял. Я же, откровенно говоря, слишком легко, даже легкомысленно, отнеслась к возникшим между нами противоречиям, полагаясь на то, что «свои люди — сочтемся», что раньше или позже все объяснится, утрясется, уляжется, и мы придем к согласию и взаимопониманию. Не улеглось и не утряслось, а наложило отпечаток на все последующие события, ибо потом Дима всегда возвращался к «итальянскому периоду» нашей жизни и искал себе оправдания в том, как я тогда проявила себя по отношению к нему. Нанесенные раны так и не зарубцевались...

Видимо, все же я несколько зарвалась, и требовался охлаждающий душ, который таки и пролился на мою головку и на все мои иллюзии. Пролился непоправимо, и уже не исправил и не улучшил наши отношения, а их погубил, уничтожил, смыл…

 

Он принимает решение

Но дочь-то у меня тоже есть! И для нее в моей душе — главное место. Об этом я Диме заявляю практически сразу после нашего знакомства, говорю: «У меня дочь — на первом месте! Была, есть и будет!» Может, Диме это не очень нравится слышать, может, эти слова его задевают, но он вынужден смириться и принять свою «второстепенность» хотя бы с виду. На самом деле он такой собственник и ревнует меня даже к Зарине, выискивает в ней какие-то недостатки, проступки и пробует обратить на них мое внимание. Я же все его замечания пропускаю мимо ушей: подумаешь! Я-то свою дочь знаю и понимаю лучше!

Мой отъезд в Италию радикально трансформирует Димино отношение к Зарине, он пытается сделать ее чуть ли не своей наперсницей — а с кем еще ему говорить обо мне? С кем еще он может обсудить все перипетии наших взаимоотношений, поделиться сомнениями, разочарованиями, горестями — не со своей же матерью?

И вот, когда я возвращаюсь из Италии, мне дочь пересказывает, как Дима по мне тосковал, как волновался, как переживал из-за того, что я с ним «так себя веду». Он обсуждал с ней свои чувства и всю сложившуюся ситуацию по поводу моего выезда и пребывания в Италии. Однако Зарине все эти Димины «страсти» и горести были немного «до лампочки» — ведь к ней как раз приехал жених из-за границы, и надо было его развлекать. В общем, у нее хватало своих проблем и хлопот. Так что когда Дима в очередной раз обратился к ней с «наболевшим»: «Ну как, Зарина, мне быть? Что там у твоей матери в Италии? Почему она так себя со мною ведет? Что мне делать?», она ответила незаинтересованно: «Дима, поступай как знаешь! Это твоя жизнь, твои проблемы, сам принимай решение…»

«Хорошо. Я приму решение…» — сказал он резко, почти с угрозой… В памяти Зарины его ответ пропечатался неожиданно хорошо — отложился, запомнился. И даже не ответ, а тон, каким были сказаны слова, и сделанный на фразе упор, а еще — выражение его лица …

Какое же решение ты принял тогда, Дима? И какое это уже имело значение? Ведь в тот момент, когда фраза была произнесена, любовница уже была в твоей, в нашей жизни. И уже был сделан любовный приворот. И порча на смерть мне… И уже поезд нашей жизни был пущен под откос!..

 

Заноза

Первые два дня по возвращении из Италии проходили сумбурно и бурно: разбирала чемоданы, дарила подарки, устроила прием гостей. Решила с помощью этого приема одним махом убить двух зайцев: побаловать родных и друзей отличным красным винцом, которым меня в избытке снабдили итальянские знакомые, а заодно поделиться впечатлениями о поездке сразу со всеми, чтобы не встречаться с каждым по отдельности и не тратить время на одни и те же разговоры. Вернувшись, я некоторое время сохраняла инерцию прежней жизни — итальянской, лучезарной, — и, пригласив гостей, пыталась смягчить для себя переход к жизни рутинной, семейной, которая сразу же стала меня угнетать. Увы, хлопоты по приему гостей сопровождались постоянными разборками с Димой: мы продолжали выяснять, что было «не так» в разлуке, и кто из нас «правее». Я постепенно трезвела, возвращаясь из итальянской сказки в повседневность к привычным реалиям, и переход был болезненным. К тому же позиция, которую занял Дима по отношению ко мне, отнюдь не способствовала оптимизму. Где оно, уважение и признание чужих прав и достоинства — итальянское благородное отношение к человеку, к личности? Где глубокое понимание ближнего и его всепрощение? Как мне не хватает теперь этого всего после Италии в отношениях с Димой, который своим скандальным поведением и истериками не тянет даже на самого невоспитанного итальянца: он совсем из другого теста!

А еще энергетическая перестройка: я очищаюсь, выхожу из энергетики Италии, которой пропитана насквозь, и проникаюсь энергиями своей родины. Переход чувствительный, как и смена понятий, привычек и стереотипов, норм поведения. Наконец все как бы успокаивается, устраивается, очищается от наносного и второстепенного, и я тоньше и лучше начинаю воспринимать все меня окружающее, в том числе и самого Диму…

…На третий день мы уже на даче. Ласковым утром девятнадцатого июля две тысячи шестого года мы прогуливаемся по нашей замечательной зеленой улочке, которой я всегда любуюсь, сколько бы по ней ни путешествовала. Беру Диму под руку, прижимаюсь к его предплечью, муркаю: «Какая я вся в тебя влипшая!» В общем, пытаюсь как-то «подлизаться», чтобы сгладить и компенсировать все неприятные стороны перипетий истекшего периода. Сегодня мы вдвоем, без посторонних, и все как будто идет без сбоев. Мы прогуливаемся, я к Диме прижимаюсь, он слушает мои слова и улыбается как бы довольной улыбкой, и вдруг… я получаю удар в сердце — прямой и неотразимый: «Я Диму потеряла!» Я не понимаю, откуда, как и почему ко мне приходит это знание, эта убийственная информация, разящая меня наповал, только я понимаю, что так оно и есть, так оно будет — полученное знание неотвратимо и бесповоротно: хочешь — плачь, хочешь — кричи, хочешь — уйди в космос, но ничто уже не изменит «статус-кво»: все уже произошло — потеря состоялась! А то, что я могу, что я в состоянии сделать, — это лишь констатировать свершившийся факт, в который проникла своей душой, своей превосходной интуицией. Отныне я это впечатление не забуду никогда, как и ощущение чего-то такого, что застряло в моем муже так же бесповоротно — застряло занозой, как данность, как судьба, изменить которую не в человеческих силах.

…Коленки у меня подкашиваются, но я владею собой превосходно: продолжаю инерцию движения и разговора, продолжаю к Диме прижиматься, что-то лепетать, а у самой сердце словно в ледяной бане и в нем — ледяная заноза. Да, попала я в заколдованное царство в гости к Снежной королеве. И мой Дима — словно Кай с замороженным сердцем. Ледяная игла пронзила его сердце, пронзила нас обоих…

Я иду, я к Диме прижимаюсь, у него по губам блуждает довольная улыбка — Диме невдомек, в каком смятении я нахожусь, в каком ужасе колотится сердце! «Я Диму потеряла!» Как? Как такое возможно? Как я могу своего мужа, своего мужчину, который так любит меня, потерять? Страстная любовь Димы, его непреодолимая и какая-то животная привязанность ко мне убедили меня за четыре года совместной жизни, что мы с ним соединены навечно и не расстанемся никогда. Во всяком случае, я была уверена, что по доброй воле он от меня не уйдет, что он на это не способен в силу своей вот этой фатальной зацикленности на мне. Я же со своей стороны — при таком вот раскладе — также никогда его не брошу, не изменю. Не способна я такими чувствами пренебречь, от них отказаться. Так что быть нам вместе до гробовой доски! Так я решила давно, так определилась и с таким убеждением жила все месяцы и годы нашего супружества. И если все у нас с ним вот так сложилось — тогда что? Тогда как я могу Диму потерять? Лишь по недоброй воле, по злой судьбе — разве только, если он умрет, погибнет! Может, авария какая-нибудь, несчастный случай или болезнь? Череда самых ужасных мыслей и предположений проносится у меня в голове, пока мы с мужем якобы беззаботно прогуливаемся по зеленой дорожке из травы и солнца… «Потерять Диму по состоянию его здоровья — это вряд ли, он мужик здоровый, крепкий. А вот несчастный случай или дорожно-транспортное происшествие — это другое дело, это более вероятно, поскольку объективно мой муж на голову горяч — бывает, что и гоняет на авто, а если расстроен, то и вообще себя не помнит!» Я немедленно принимаюсь горячо молиться: «Господи, спаси его от погибели!» Я молюсь Иисусу Христу, Богородице, Николаю Чудотворцу, покровителю путешественников, и всем своим любимым святым по очереди. Прошу, чтобы отвели от мужа беду, а от меня — ту пустоту в душе и одиночество без мужа, которые дамокловым мечом уже нависли надо мною…

Гулять, вести легкую беседу и при этом анализировать полученную в чувствах информацию я не в силах. К тому же при сложившейся ситуации рациональные маневры бесполезны — таково мое внутреннее убеждение. И все же, откуда и почему эта неотвратимая весть мне самой от меня самой: «Я Диму потеряла!» И что это за заноза такая — откуда она взялась? Чувствую неотвратимо, что в его сердце — заноза! А через нее стекает любовь, улетучивается тепло его души, которое меня так долго согревало, — все вытекает в некую прорву, а взамен идет холод. Эта заноза — все из-за нее! Она, как ледяная стрела или игла, пробила его сердце и в нем застряла. Как ее удалить, как выдернуть? И что предпринять вообще? Молиться? Только молиться! «Господи, спаси его от погибели!» Молюсь и надеюсь на чудесное спасение, в него верить хочу, но почему-то не верю: уж слишком бесповоротно и неотвратимо все то, что учуяла моя душа. Неотвратимость такова, что бороться с ней бесполезно и поздно, и молитва замирает у меня на устах. Но я напрягаюсь, я ползу по снежной пустыне и пробую пробиться свозь ледяную корку — мне надо, надо отогреть Димино сердце и достать эту занозу, тогда его, нас снова зальет горячее тепло любви…

Пройдет немного времени — всего месяц или несколько недель, и я эту занозу буду чувствовать постоянно — почти каждый вечер, когда он, возвращаясь с работы, будет приносить мне в своей ауре вкус другой женщины, вкус, который каждый раз будет сшибать меня с ног. В этом вкусе — мое летнее впечатление — заноза в его душе и сердце.

«Порча, — шепчу я, — измена… Ты был сегодня с нею!..»

 

Что я знала, что я понимала тем жарким июльским днем? Что Дима потерян, утрачен для меня навсегда? Что утрата эта не была естественной, добровольной? Что все то, что я «схватила», прочувствовав в мгновение ока, — правда и что Дима возле меня уже формально, а на самом деле у меня мужа уже нет. И не будет. И это — окончательно.

Как мне хотелось бы сказать, и поверить, и думать, что все обыкновенно и просто, как в шаблонных любовных историйках: встретил другую женщину, или даже не встретил, а просто завелась любовная интрижка на работе, которая со временем переросла в нечто большее, ибо на основе влечения возникло притяжение, и понимание, и, наконец, любовь. К более молодой и красивой, возможно, к более интересной женщине. Или просто без причин. Ведь приходы и уходы любви — их не объяснить…

Я хотела бы так сказать и так думать, и даже проще и легче мне было бы так сказать и так думать, если бы не четкий и не ясный вкус «очарования», некоего колдовского невыразимого духа со своим совершенно неповторимым, но определенным энергетическим окрасом!

«Порча, — шепчу я, — измена… Твое сердце похищено…»

 

Что ж, я продолжаю все описывать и заносить в свой дневник.

Проходит несколько месяцев, и, наконец, после долгих хлопот и всяческих маневров я получаю распечатку звонков с мобильного телефона своего мужа за интересующий меня период времени. Вот она, проверочка моей интуиции! Сверка душевных ощущений с датами и звонками.

Что ж, картина получилась интересная. Не неожиданная. Неожиданным оказался процент попаданий. Все — в десяточку! Вот потому и говорю себе всегда и повторяю неустанно: «Люди могут подвести, могут обмануть. А вот душа не подведет и не обманет никогда. Правду ищи в душе своей!»

 

Уход любви

В воскресенье вечером тридцатого июля Дима уезжает домой — ему в понедельник на работу. Я же решаю остаться на даче еще на сутки — вернуться в город могу на своей машине.

Попрощавшись с Димой, иду в домик, удобно устраиваюсь на диване и принимаюсь читать книжку. Попутно щелкаю белые семечки. Мне спокойно и уютно, я отдыхаю душой и телом. Так проходит около часа, может, немного больше. Вдруг я осознаю, что со мною начинают происходить какие-то необычные трансформации — на клеточном, на энергетическом уровне. Чувствую, что разворачиваются поразительные внутренние процессы, за которыми я принимаюсь следить, как сторонний наблюдатель. Я понимаю, что у меня в груди («За сердечной чакрой», — отмечаю мысленно) начинает концентрироваться тепло. Постепенно оно сгущается и стягивается во все более теплый, почти горячий шар. Я с удивлением откладываю книжку и начинаю уже внимательно прислушиваться к тому, что там у меня происходит.

Шар, как бы мерцая своим теплом, начинает потихоньку раскачиваться. «Это Димина любовь», — понимаю я. Далее шар медленно поднимается вверх и легко и беспрепятственно выходит из меня. «Димина любовь покинула меня… — констатирую я спокойно, ибо все действо, которое разворачивается на дачном диване, протекает без всяких эксцессов, очень мирно, почти обыденно, словно любовь бороздит душу в шарообразном состоянии чуть ли не каждый день.

«Почему она меня покинула? — продолжаю я раздумывать над произошедшим. — И что же теперь будет? Может, она еще вернется? А куда она денется… В самом деле, куда подевалась любовь, куда она ушла? Ушла надолго? Навсегда? А ведь мне было с нею так хорошо! Что же теперь будет?»

 

Мои раздумья прерывает звонок сотового телефона. Звонит Дима, сообщает кратко: «Я доехал. Все в порядке».

 

Разруха

31 июля Дима выходит на работу, и наши отношения начинают развиваться вообще немыслимым образом. Немыслимым, непонятным, непредсказуемым.

В нашей жизни наступает полная разруха.

Первые признаки этой разрухи довольно явственно проступают во время нашего двухнедельного отдыха на даче, куда мы переехали на третий день после моего возвращения из Италии. Так, в одно прекрасное утро в ответ на мою просьбу вскопать еще одну грядку Дима отказывается в резкой форме и свой отказ мотивирует тем, что я не справляюсь с теми грядками, которые уже вскопаны. Отказом я удивлена и обескуражена — раньше такой строптивости за своим мужем я не наблюдала, напротив, он всегда был рад мне услужить. Ну, а тон, каким все было высказано, — тут я вообще растерялась. До сих пор на грубое обращение мужа мне жаловаться не приходилось. Если не считать «итальянской эпопеи». Правда, после моего возвращения из-за границы у нас с ходу начались какие-то разборки, но я еще к ним не привыкла и не перестроилась на новый лад, я все еще в инерции прежней жизни и тех отношений, которые существовали между нами «до Италии», и когда я была для Димы королевой, каждое слово которой внимательно выслушивалось и никогда не оспаривалось. Сейчас же мне впору рассердиться и обидеться за резкий ответ, но дело для меня важнее — мне нужны новые территории, чтобы высадить молодую клубнику, и потому я продолжаю настаивать на своем, — конечно, вежливо. Тут мой муж принимается уже кричать на меня. Он вопит так громко, что соседи начинают высовываться со всех сторон, с любопытством реагируя на семейную сцену, разыгравшуюся у них под носом. Димин крик производит на меня впечатление разорвавшейся бомбы. Тут я по-настоящему начинаю понимать, что значит «терять почву под ногами». Положение мое незавидное. День, к несчастью, воскресный, и вокруг наших четырех соток на соседних участках расположились целые компании дачников — я чувствую себя, как голая посреди улицы. Настаивать дальше в этих условиях означало бы просто выставлять себя на посмешище. Я обиженно замолкаю и принимаюсь готовить завтрак. Ну, а Дима, увидев мое замкнувшееся лицо, громко чмыхает и уходит в дом с книжкой. Я накрываю стол на открытом воздухе и зову мужа завтракать. В ответ — ноль движения. Зову один раз, потом второй — обида для меня не повод прерывать отношения и растить напряжение: я веду себя компромиссно и не намерена затягивать ссору. Однако у Димы другая позиция — он не реагирует на мои призывы и завтракать выходит часа через два. Кушает в одиночестве, молча. Дальше мы весь день ходим поодиночке и не разговариваем. Напряженность в отношениях продолжает нарастать. Я от сложившейся ситуации прихожу в шок — от того, как муж повел себя со мною, и от того, что он не выказывает ни малейшего намерения попросить у меня прощения. Я-то никогда не считала для себя зазорным извиниться первой и не раз просила у Димы прощения по самым мелким поводам. Извинялась всегда, когда полагала, что каким-то образом задела его чувства, тем более, когда видела, что он на что-то обижается. С извинениями я не затягивала, чтобы не дать ссоре раскрутиться, разыграться. Рассуждала по-философски: зачем отравлять драгоценные дни нашей жизни всякими мелкими и в основном надуманными проблемами и такой же надуманной и никчемной «борьбой личностей» — нам этих дней отведено не так уж много. В общем, я всегда шла на уступки, была компромиссной и одновременно пыталась привить мужу такой же стиль в отношениях. Пробовала его научить не поддаваться ложным порывам гордыни и самолюбия, а думать в первую очередь о чувствах близкого человека, щадить их, тем более, если с этим человеком планируется дальнейшая жизнь и расставание с ним в намерения не входит. В конце концов,— распевала я на все лады, — извиняться — это благородно. Да, да — это признак благородства. И тот, кому удается преодолеть свою так называемую «гордость», а на самом деле — никчемную гордыню, тот преодолевает мелкое и ничтожное в себе, возвышается над ситуацией, короче, тот духовно растет и облагораживается. Только вот вся моя кропотливая четырехлетняя воспитательная работа с мужем резко «обломилась» в тот прекрасный день на даче. И выяснилось окончательно, что я так и не научила Диму извиняться. Но даже и не в этом было дело — не в извинениях, и не в благородстве, и не в гордыне, а в новом отношении ко мне — в том, что он никогда так не вел себя со мною раньше. Ему никогда не было трудно что-то сделать для меня по моей просьбе, какую бы форму ни принимала эта просьба. Тем более, он никогда не спорил, не кричал на меня. Четыре года мы с Димой неплохо ладили. Конфликты, если и возникали, то только в связи с эмоциональной стороной наших отношений — по поводу любви. Никогда бытовые проблемы или заботы не становились предметом спора или ссоры. Но тут, на даче, мой муж будто с цепи сорвался, беря реванш за все истекшие годы. Он вдруг стал возражать резко и грубо, отказывая мне в исполнении просьбы, и не личной даже, и не моими прихотями обусловленной, а укладом нашей жизни, нашими общими делами и заботами. Ни с того ни с сего стал отказываться что-либо делать по своей, мужской, части. Казалось, что он находит удовлетворение в том, чтобы мне противоречить, ругаться со мною и настаивать на своем. И вообще, он стал неожиданно каким-то свободолюбивым и независимым. Независимым от меня. Словно он уже и не боится испортить со мною отношения. Словно уже и не дорожит мною, как прежде, не боится потерять. Может, и копать он отказался потому, что не хочет работать на моем участке? Я сказала бы даже, что ведет он себя уже не как муж, не как родной и навеки близкий человек, а как… Тут я уже повторно ловлю себя на мысли, что…

…Мы медленно катим вдоль канала у Вязынки — это наше любимое место для велосипедных прогулок. Дима едет впереди. Его обнаженный крепкий загорелый торс у меня перед глазами. Невольно им любуюсь: «А ничего мужик! Красавец! И в постели хорош. Классный любовник, крепкий». И тут ловлю себя на мысли, что смотрю на Диму как-то уж очень оценивающе и отстраненно, даже отчужденно, словно и не муж он мне, а посторонний мужчина, который вдруг рядом «приключился». То есть… Смотрю на него скорее как на любовника и оцениваю как любовника. Вчера вечером так ему и сказала. И позавчера то же думала… Это новое восприятие Димы меня ставит в тупик — удивляет настолько, что я задумываюсь над ним. Любовник. Хороший любовник. Так-так, после Италии у нас весьма горячий секс развернулся… Ну, так и раньше он был таким же — горячим. Вот только сейчас все наши часы и объятия в постели — после моего возвращения из Италии… В них что-то новое, в них какое-то иное отношение между нами. Такое, которое я испытываю сейчас, когда разглядываю его со спины, катящим на велосипеде! Это новое отношение заключается в том… что я уже не чувствую в нем мужа! Мы просто — любовники! Я снова задумываюсь: а как было раньше? И куда подевалось, почему ушло ощущение супружества — то отношение, когда я каждой клеточкой своего тела чувствовала, знала, понимала — вот он, мой муж, моя опора, моя стена. У меня было четкое ощущение любви как стены — нерушимой стены. А сейчас у меня ощущение не стены, а чего-то временного, непрочного, условного. Это ощущение любовной связи, а не брака. Ощущение игры с мужчиной, а не жизни с мужем. Вот как!

Размышления во время велосипедной прогулки меня взволновали, но я попыталась их утопить во всяческих успокоительно-оправдательных объяснениях. Как нельзя лучше подошло поверхностное знание астрологии — ведь очень удобно все на свете объяснять движением светил. Так и я, на свое счастье, вспомнила, что Солнце в конце июля вошло в знак Льва. Ну, а транзит Солнца по Льву, само собою, обостряет проблемы любви и любовных отношений: Лев управляет всеми любовными делами и является «домом» любовников! Вот почему, — решила я, — мы с Димой и ощущаем себя сейчас, как чистые любовники. Ну, а когда Солнце из знака Льва перейдет в следующий знак зодиака, — убеждала я себя, — то и наши прежние — супружеские — отношения наверняка вернутся, восстановятся. Я даже искренне удивилась, что переход Солнца из Льва в знак Девы ничто в нашей жизни не изменил и никак не повлиял на наши отношения и любовь. Увы, взаимоотношения остались теми, какими они стали «после Италии», — разваливающимися на глазах… Впрочем, похоже, «глаза» были закрытыми. Или я нарочно их закрыла, чтоб от реалий укрыться? То ли сложно было перестроиться психологически, чтобы все себе правильно объяснить, то ли страшно… оставаться с открытыми глазами! Любое самое невероятное объяснение было лучше самой видимой, самой вероятной правды! Вот так мы устроены, так устроена наша психика, она — самозащищающаяся!

…Его улыбка, когда мы шли по дачной дорожке. Она засела в моей памяти. Она была с каким-то двойным дном, со значением. По-мещански довольная. Или самодовольная? Это уже не была улыбка прежней доверчивой и бесконечно преданной души, которая жадно и восторженно ловит любые знаки внимания, жадно и радостно поглощает все слова и порывы, которые свидетельствовали бы о моей любви к нему, к Диме. Я тогда не раз говорила дочери: «Какая чистая у Димы душа! Какие преданные глаза!» И она соглашалась со мною. Когда же я перестала ощущать чистоту его души? Когда это произошло? Почему я это не запомнила?

 

Я снова плачу

Утром третьего августа в среду у нас было потрясающее сближение, полное любви и страсти. После этого я весь день хожу в любовном мареве, с нетерпением жду вечера и новой встречи с мужем. Знаю, что нас ждет новый виток любви, «раскрутка» наших чувств, как это обычно бывало.

Но Дима приходит в настроении, прямо противоположном ожидаемому мною, — он взвинченный, холодный, раздраженный, и что особенно странно, — отчужденный. Он с порога начинает мне выговаривать по поводу ужина — почему не готов к его приходу? Более того, по этому поводу разражается скандал. Я открываю рот от удивления: претензия подобного рода поступает ко мне впервые за все время совместной жизни.

 Спрашиваю с обидой: «А ты хотя бы поинтересовался, было ли у меня время ужином заняться? Я в дом вошла пять минут назад…»

Я работаю на вечерних курсах иностранных языков, и готовка ужина в список моих супружеских обязанностей не входит. Дима всегда сам занимается вечерней едой — готовит для нас обоих. Но сегодня, похоже, он решил распорядок в доме изменить. Его словно подменили или… «накрутили». Может, ему кто-то в уши ввел, как жене следует о муже заботиться?

Шок от полученного удара этим не исчерпывается. В еще большей растерянности я от того, что Дима внезапно пошел на столь острый конфликт со мною. Такого он раньше не позволял себе никогда. Дима как огня боялся малейшего охлаждения между нами, поскольку в этом случае он рисковал остаться без такой необходимой для него порции вечерней ласки. Впрочем, в ласке он нуждался всегда и постоянно — его мужская сила, казалось, была неисчерпаема, и подпитывалась она в равной мере как его темпераментом, так и его чувствами ко мне, его любовью. Отсюда для него вытекала насущная необходимость в моем постоянном присутствии рядом с ним. Ну, и в моем нежном и добром к нему отношении, которое он всеми силами стремился завоевывать и удерживать ежедневно и ежечасно.

И вот с любовью что-то случилось! Нет продолжения, а обрыв, облом! Вместо нового витка любви — ссора. Спим в разных комнатах…

Все в тот вечер казалось мне немыслимым. И это было загадкой, которую я не могла разгадать. А утром…

Наутро Дима уходит на работу, а я еще досыпаю — я в отпуске. Как только открываю глаза, немедленно начинаю плакать. Два часа я рыдаю, не вылезая из постели. Я буквально заливаюсь слезами, ибо у меня нестерпимо болит душа. Все же я встаю, но продолжаю реветь. Уже нет сухих носовых платков, и я принимаюсь сморкаться в тряпочки.

Иду к телефону и звоню мужу на работу. У меня лишь один вопрос: «Дима, почему у меня болит душа? Почему, Дима? Слушай, в понедельник, когда я осталась на даче одна, где-то прозвонил колокольчик. А сегодня ночью, очень поздно, наверное, в два пополуночи я слышала внизу звуки фортепиано! Дима, почему сегодня все утро мне в голову лезут стихи: «Моя неумолимая судьба ведет меня опять на край печали»? Я твержу их непрерывно! Почему, Дима? Почему так болит душа и сердце рвется на части? Дима!

Ты знаешь, почему… И я тоже это знаю…»

О Боже, все снова повторяется! Прошло семнадцать лет после того свидания с Григорием, кого безмерно любила я. В тот вечер я была бесконечно счастлива и глядела в глаза ему, веря и не веря в то, что я, наконец, нахожусь пред истинным лицом своей любви, но вдруг услышала странные звуки, разлитые в воздухе, словно невидимый колокольчик прозвенел тихо, тонко и размеренно: «Дзинь-дзинь».

Сердце мое сжалось — я поняла, что означают эти необъяснимые звуки, плывшие из ниоткуда, как будто прямо из космоса. Я поняла, почему при неизбежности финала говорят: «Звоночек прозвенел». Я отказывалась это понимать, только делать было нечего — все равно я знала уже: что бы там ни происходило у нас с ним и как бы долго это ни длилось — нам не быть вместе …

А по ночам — глубокой ночью — меня будили странные звуки фортепиано — кто-то ударял по отдельным клавишам, и они протяжно звучали…

Один раз я встала ночью и написала стихи:

 

Моя неумолимая судьба

Ведет меня опять на край печали,

Моя неудержимая слеза

Дорогу пролагает в край разлук.

Запуталась надежда

В паутине

Обманутого ожиданья.

Все глуше музыка любви,

Все громче колокольчик расставанья…

 

И еще я знаю, Дима, что если что-то сломалось на небесах — на земле уже не сложится…

 

Есть ли у меня выбор?

Я — срубленная лиана. Она еще зелена, но связь с источником питания прекратилась, и распад уже начался.

Я — подстреленная белка. Ее бусинки-глазки еще блестят, но сердечку все тяжелее гнать кровь по сосудам. 

Я — угасшая звезда, свет которой продолжает пронзать галактики, хотя самой ее уже давно нет в природе.

Я еще живу, дышу, хожу, ем и пью, и все думают, что я есть, но я сама не понимаю, то ли есть я, то ли меня нет. А какая я была — я уже забыла…

Присутствие Димы в доме особенно больно напоминает мне о том, чем я была еще недавно и что безвозвратно (неужто?) кануло в Лету. Мой муж по-прежнему со мною рядом — со мною его голос, лицо, глаза, руки... Все такое родное, узнаваемое. Даже тепло его души и тела — те же. Когда мы рядом, я ощущаю — он все тот же. Тот, да не тот! Запускаю свое сердце в него, запускаю всю себя, свою любовь — и не нахожу ничего. Блуждаю по уголкам его души, заглядываю в каждую щелочку — пусто, ничего не нахожу! Нет ничего!

«Не мой! — шепчу я в отчаянии ночью у плеча моего мужа. — Не мой Дима, чужой! Мой Дима, где ты?»

Разве этим человеком я была так любима? Безмерно любима. Разве не он еще недавно становился передо мною на колени, одевал мне туфельки? А пару-тройку месяцев назад — в июле, на мой день рождения, — разве не он безумствовал и закатил мне истерику лишь из-за того, что я вовремя не сняла трубку телефона! Но в сентябре уже все. Конец любви! Разве так бывает? Огромная любовь месяцами, годами истощается, истончается — незаметно, невидимо; истекает по капельке, по ниточке рассеивается…. Возможно ли, чтобы она вдруг схлынула мгновенно — слетела, скатилась, унеслась — как лавина, как водопад, как торнадо? 

Я была счастлива еще недавно. Я была счастлива очень — тем горше мне сейчас. Все ночи у меня теперь тяжелые, бессонные — а я ведь всегда спала спокойнехонько. И что делать, куда кидаться? Отчаяние завело меня к гадалке. На этот шаг мне нелегко было решиться — пришлось ломать себя, ломать свои неслабые и не сиюминутные православные принципы, выпестованные годами, постами и молитвами…

К гадалке пошла, потому что уже «крыша ехала» и с ума сходила — отношения зашли в такой тупик, что я в них ничего уже понять не могла — ни причин, ни следствий, ни последствий. Ясность была нужна позарез, она была превыше всего. Что ж, ясность я обрела. Ту, что меня устроила, успокоила. Успокоила в том смысле, что я хотя бы стала ориентироваться в происходящем со мною, с нами. Смогла выработать план действий, принимать решения, ну, хоть как-то шевелиться. А чтобы «шевелиться» и действовать, надо было понимать, куда двигаться и что предпринимать. Еще я надежду получила на то, что смогу что-то исправить в моих отношениях с Димой, что мне удастся задержать процесс распада любви и семьи, а может, даже обратить его вспять. Важно было и то, что мои предчувствия и ощущения по поводу всего происходящего между мною и мужем совпали с тем, что я услышала от гадалки. Я получила подтверждение тому, что в моей жизни была совершена подлость, а узнав об этом, я, как борец, восстала против нее, возмущенная нечестной игрой и горя желанием отвоевать украденное у меня — чувство и счастье... Да-да, необходимо вернуть все утраченное, нужно победить врага и восстановить справедливость!

Что ж, я не пожалела, что пошла к гадалке, о нет. Она меня подхватила в падении, «в раздрызге», и из тупика на свет божий вывела. Я ей по гроб благодарна. Как ее осудить? Никогда. Я же должна быть последовательной и логичной в мыслях и чувствах! Любому человеку за правильную информацию и добрый совет мы говорим «спасибо», так гадалка — чем хуже? Пусть ее вся церковь осудит, а от меня ей большое спасибо — я человек благодарный! Я благодарна ей за советы дельные и компетентные, за всю информацию, которую она мне дала. И я оправдала внутри себя и для себя свой визит к ней, ибо получила весомый и очень важный для себя, для своей жизни результат. Тем не менее с религиозно-церковной точки зрения я оказалась в серьезной «закавыке» — ведь по моим действиям и даже мыслям меня может осудить и, при случае, осудит всякий христианин, не то что священники, и потому я даже в церковь идти боюсь. Как исповедаться? Как причащаться? Вот я уже и не знаю, отчего мне хуже — от той ли ситуации, которая у меня сложилась с Димой, или оттого, что я вынуждена с нею, с этой ситуацией, предпринимать. Раньше, когда было тяжело, когда что-то не складывалось, я шла в церковь, молилась, иногда постилась, и как-то все устраивалось, выпрямлялось. А сейчас в моей жизни все протекает иначе — каким-то мистическим, непостижимым образом, и словно ничто уже от меня не зависит, и даже от Бога не зависит. Любое мое действие, словно по волшебству, претворяется в противодействие, и я захожу во все больший тупик. Ни церковь, ни причастие облегчения не приносят. Впрочем, я дошла уже до точки, когда и молиться-то не в состоянии! Выяснилось: чтобы молиться — тоже нужно «быть в состоянии»! 

…Психика моя разваливается, не выдерживая не только резкой перестройки отношений в семье, но и рассогласованности убеждений и действий — отступления от православия, слома жизненных принципов… 

А какие мысли завелись у меня в голове, и я ими жонглирую, как ребенок, бездумно и уже привычно. «Словно по волшебству». «Независимо от Бога!» Иногда ловлю себя на том, в какую ужасную «прелесть» впадаю, допуская в мое сознание эти негожие для православной христианки мысли! Однако мне настолько уже все равно, и я так смертельно устала, что совершаемые грехи больше не расстраивают и не пугают меня. И потому в мозгах такая каша творится-варится — сесть бы да разобраться в тишине и покое. Какое там! Всю так и колотит! И сознание, как в ознобе, как в лихорадке: в «котелке» температура до критической отметки поднялась. А что за спрос с больного человека, даже если у него болит не тело, а душа. Вот с телом-то как раз все в порядке! Несмотря на глубокое нервное истощение и при всех осенних перепадах температур и погоды, несмотря на бесчинство гриппа и разных вирусов, меня ничто не берет — я здорова как бык, словно лихорадка эта внутренняя, от которой меня колотит с утра до ночи, сделала меня только сильнее, сделала неуязвимой. Меня питает и держит на ногах эмоциональный заряд, который сформировался как результат и как энергетическая квинтэссенция всех моих мыслей и чувств. Он не только держит меня в напряжении и в полном здравии — он мне вместо еды и питья, он дает силы. Как алкоголь для алкоголика. 

 

Чары

Димина любовь к Ней… Ее отголоски я чувствую в своей душе: она такая изысканная, такая красивая! Нежная-пренежная — так он меня любил еще недавно. А сейчас эта любовь направлена на другую, и любовь его, пожалуй, даже и нежнее, и красивее, чем ко мне была. Что ж, можно его понять, его нынешние чувства, коли такая красивая любовь возникла у него… к той женщине — молодой и интересной, наверное, и …

Ее образ, он тоже у меня в душе — такой прекрасный, такой… прелестный. Слишком хороша она! И женщина, и любовь эта. Все как из кино. Не как в жизни. Все какое-то ненатуральное и ненастоящее. Поддельное, прелестное… Да-а-а… Слова-то какие… и состояния: прельщение… очарование… чары… Вот-вот, все трансформируется так… словно по волшебству! Только почему — «словно»? 

Присутствие волшебства я откровенно чувствую в душе и в жизни — в моей, и в Диминой, и в том, как все меняется между нами, как все происходит — странненько, непонятненько и… бурненько: торнадо… лавина… Но при этом во всем, что происходит, имеется нечто неуловимое, еле различимое, почти невидимое. Нечто хитрое, поддельное, искусственное — какой-то подвох во всем. И я — словно не в жизни, а на сцене. И не живу, а в какой-то игре участвую. Вот-вот — со мной ведут игру, нечестную игру. К тому же очень злую и подлую, но при этом весьма искусную и тонкую, так что злой и негодящей выгляжу только я. О, здесь настоящее искусство! И подмена, и подлог. Тут такая ловкость и такое хитросплетение! Искусная игра! Хитроумная игра! Не игра, а подстава! В ней все поддельное и ненастоящее.

«Поддел…», «подвох…» Я вращаюсь в какой-то новой понятийной системе, в ней я оказалась поневоле, и теперь мне приходится перестраиваться — перестраивать мое самосознание, мышление, оценки мира, людей и себя. А система не просто понятийно — психологическая, она — мировоззренческая. Только разве… я не всегда жила в этой системе, разве не всегда я в ней находилась? Я в ней находилась, только не осознавала волшебство, поскольку оно не было выражено так явно. Но оно до меня доносилось, задевало каким-то образом, оно просвечивало, например, сквозь природу. Когда я любовалась лесом, полем, озером, каким-либо чудесным пейзажем, меня часто охватывали какие-то непонятные мистические чувства. Особенно, когда любовалась закатом. Мы ведь часто говорим: «Какой волшебный закат!» И в воздухе, и в природе часто бывает разлито такое очарование! «Все как зачарованное», — говорим мы. Чары висят в воздухе, проявляются — природа их отражает, воспроизводит… 

А еще в этой понятийной системе есть нечто очень важное — то, что я ощущаю, схватываю, но чему пока не нашла определения. Хожу вокруг да около. Нужное слово — вот оно близко, у виска, оно рядом, я к нему то приближаюсь, то отдаляюсь, но ухватить за хвост пока не могу. Оно как-то связано с этими странными новыми мыслями в голове, на которые я уже не смотрю пренебрежительно, поверхностно и походя, а с которыми вступила в определенные взаимоотношения — материальные и реальные, пронзительные и… пронзающие. Они пронзают мою жизнь, мою любовь, меня саму… 

С этим как-то связана его любовь к ней, к другой, которую я чувствую в своей душе! Чувствую постоянно — занозой в сердце. Разве нормально чувствовать в душе чужую любовь? Словно это и моя любовь тоже. Словно мы втроем в одной любви участвуем, одно чувство на троих делим, причем весь выигрыш от этой любви переходит к ней, а я — в вечном проигрыше, я все отдаю и ничего не получаю взамен. С меня все чувства скачиваются, у меня отнимается все хорошее, и потом уходят, пропадают, падают в бездну. А вот к ней, напротив, к ней все прибывает и прибывает, она все только получает. Ей хорошо — она цветет и пахнет…

У меня возникло подозрение, что мое сопротивление и все мои попытки укрепить любовь, возродить ее — только на руку моему врагу: я из последних сил любовь накапливаю, всю ее Диме отдаю, только она словно мимо него проходит и уходит… в совершенно иные сферы или руки. Получается, что я себя обессиливаю, обесточиваю, но при этом пополняю любовные силы иных действующих лиц. Получается, что я очень хорошо кого-то подпитываю своей любовью и даже просто своей душою, душевными силами. Да и физическими тоже. Главное, что кто-то к моей прекрасной любви подобрался и на ней роскошествует, пирует, в общем, опять-таки цветет и пахнет. Я же медленно, но верно загибаюсь. На любовь эту я растрачиваю не только всю свою душевную энергию, но и все жизненные силы, здоровье. Я выкладываюсь, выворачиваюсь наизнанку, но без пользы для себя, зато с пользой для других, для иных, а себе я наношу непоправимый вред. Игра идет в одни ворота, и безразлично, кто и как бьет по мячу! Все равно все голы — у Диминой любовницы. Господи, какая несправедливость! В душе у меня немой крик. Я кричу, реву от возмущения и несправедливости — из-за того, что меня обворовывают низко и подло, что отбирают и уносят все мои прекрасные чувства и разнообразные душевные накопления. Забирают, трансформируют, преобразуют и под новым соусом преподносят Диме — на тебе, пожалуйста, вот тебе прекрасная любовь, еще лучше прежней. Хотя прекрасная эта любовь не ее — моя! А я на фоне этой моей-ее любви — уже вычищенная изнутри, опустошенная я, плоская и неинтересная — как такую любить можно? Кому я такая нужна?

 

Разоблачения

Помните анекдот: «Как жизнь?» — «Бьет ключом, и все по голове!»

По голове меня сейчас «бьет» практически каждый день. Да как бьет! «Больно» — это не то слово. Сейчас, когда с той поры несколько лет прошло, я даже удивляюсь, насколько я была сильна тогда, что устояла и выдержала всю эту цепь жестоких событий, долбивших мою бедную головку безостановочно и беспощадно.

Вот я решаюсь на визит к гадалке, а через несколько дней у меня появилась маленькая отдушина, и я очень надеюсь, что удастся «перевести дух»: мы с Димой едем на дачу — надо завершить сезон осенних работ, собрать зимние яблоки и груши, привести участок в порядок перед зимой.

Погода чудесная, день обещает быть прекрасным — бабье лето на дворе. Это поднимает настроение, внушает надежду на лучшее будущее, на возможность некоего чуда. Мне очень хочется восстановить справедливость и вернуть то, что принадлежало моей душе. А украденная любовь — она моей душе принадлежала, она на ней была завязана! Я искренне верю и надеюсь, что мне удастся отвоевать свое добро, свое достояние; я верю, что я это сделаю. Во всяком случае, настроена я решительно — любовь и правда должны торжествовать на земле!

Итак, мы едем и едем на Диминой машине, поскольку она более вместительная, чем моя, а нам много чего надо с дачи увозить. Поэтому Дима за рулем и просит меня что-то из бардачка ему подать. Я начинаю рыться и искать требуемое. Вещица сразу не находится, и потому я начинаю все по очереди из бардачка выгребать и складывать себе на колени — предмет за предметом, предмет за предметом, пока у меня в руках не оказывается… презерватив. Я беру его и укладываю рядом с прочими вещами, затем протягиваю руку за следующим предметом… И тут до меня доходит, что произошло: ведь мы-то с мужем презервативами не пользуемся — я пью гормональные таблетки. Снова беру свою находку в руки, демонстрирую ее Диме: это что такое и как тут оказалось? Хорошо, что Дима классный водитель, но если бы он в это время ел, то конечно бы поперхнулся. В общем, именно такое впечатление я и получаю: Дима мычит в затруднении и набухает от злости, словно это не я у него, а он у меня нашел презерватив. Наконец он формулирует свою версию:

— Да, это еще с той поры валяется, как мы с тобою познакомились...

— То есть, уже четыре года валяется.

— Да.

— Но мы с тобою презервативами не пользовались никогда — с самого начала наших отношений. Я все время пью таблетки!

Дима понимает свой промах и пробует подкорректировать версию:

— Этот презерватив мне по наследству достался — лежит здесь еще с той поры, как я машину купил у Володьки; я этот бардачок не чистил — он там всю жизнь валяется.

Машине, как и нашим отношениям, четыре года. Покупалась она почти одновременно с моею, и знакомились мы с Димой тогда же.

— Значит, презерватив лежит здесь уже четыре года, и за это время его никто никогда не обнаружил и не выбросил?

— Да!

— Вот как…

Я озадачена тем, как он нагло врет. Именно этим я сбита с толку и не знаю теперь, с какого боку, так сказать, подступиться, как парировать. Я-то играю по правилам, а Дима — нахрапом берет, по-наглому, лишь бы отбрехаться.

Я кручу презерватив в руках. Эх, если бы на нем обнаружить хоть какой-то штамп или дату. Ведь на презервативах положено ставить даты! Что за левая продукция? Дима углом глаза наблюдает за мною. Увы, нет ничего! Такое впечатление, что кто-то с облегчением выдыхает? Или мне показалось? Я пробую еще что-то сказать, но Дима орет как бешеный:

— Все, ухожу, надоела мне эта нервотрепка, эти бесконечные придирки и подозрения!

Я замолкаю — «затыкаюсь», так сказать. На дачу мы приезжаем оба взъерошенные, молчаливые, готовые при малейшей возможности атаковать друг друга.

Тут я вспоминаю, что в мае нынешнего года мы привезли на дачу новую плиту, подаренную подругой за ненадобностью. Это было очень удачное приобретение, ибо наша старая дачная плита представляла из себя нечто невразумительное. В общем, мы плиту привезли опять-таки на Диминой машине, однако возникла одна очень неприятная загвоздка: выяснилось, что нет ключей от дачи, и потому в домик войти нельзя, а значит, невозможно произвести перестановку плит и забрать старую плиту — вывезти ее куда-нибудь на свалку. И что делать с новой, привезенной плитой — не везти же ее обратно домой, не тащить на четвертый этаж? Пришлось делать большой реверанс в сторону соседей, с которыми у нас отношения были подпорчены, и просить оставить у них на участке привезенную плиту, поскольку на нашем участке забора не было и плиту могли украсть.

При чем тут проблемы с плитой? — скажете вы. А вот тут мы и дошли до самого интересного: дело в том, что в каждой из наших машин имелось по комплекту дачных ключей, и хранились они, естественно, в бардачках автомобилей. Таким образом, независимо от того, на какой из машин мы на дачу выезжали, ключи от дачи мы забыть не могли — ни при каких обстоятельствах. Вот так мы страховались на случай особо тяжелой, двойной, так сказать, рассеянности. Но в тот несчастный день, когда была привезена на дачу плита, в бардачке Диминой машины ключей не оказалось. Само собою разумеется, что бардачок мы тогда перерыли вдоль и поперек несчетное число раз и каждый собственноручно. Когда же пропажа ключей была установлена, Дима выглядел как-то странно. И лицо его исказила непонятная гримаса… Я запомнила это выражение — оно удивило меня: у него был такой взгляд, такой вид, будто он понимает или догадывается, почему пропали ключи, или он, возможно, знает, кто может быть причастен к этой пропаже. Я даже спросила его тогда, не догадывается ли он, куда подевались ключи. Только вразумительного ответа не получила.

Сейчас я напоминаю мужу об этом эпизоде. Но с равным успехом могла бы этого и не делать. Разве в такой ситуации, как наша, это уже на что-то влияет? Или меняет? Изменить точно уже нельзя ничего! В общем, Дима фыркает и уходит подальше от меня — копается где-то за домиком. Ну, а я залезаю на зимнюю грушу собирать фрукты. В груди у меня многочисленные вопросы и разносторонняя боль, и я начинаю потихоньку напевать, бравируя этой болью. Отважно и почти небрежно устремляюсь на самую верхотуру груши. И в этом риске и в распевании, которое становится все громче, чище и увереннее, — мой вызов Диме и всему тому, что творят со мною сейчас жизнь и люди. Все мои песни — из того периода, когда накал страстей самый высокий — из юности, конечно. Тогда все пелось под гитару — громко и с большим чувством, и тогда все происходящее в жизни и в песне казалось таким серьезным! Впрочем, других песен из более поздних времен, да таких, чтоб смогла допеть до конца, я все равно не знаю.

Что ж, начинаю с высокодраматичного хита старшеклассников:

 

— Прощай, прощай, моя любовь, прощай!

Не в силах я скрывать свою печаль.

Не целовать мне больше губ твоих,

Я буду долго вспоминать о них.

 

Привлеченный и заинтересованный моим пением, Дима является из-за домика и начинает мне активно помогать со сбором урожая, принимая ведра, переставляя лестницу и сдержанно давая советы по поводу того, где и какие фрукты лучше срывать. Приносит и длинный шест со стаканчиком для съема груш и начинает снимать те, что особенно труднодоступны. Он явно обеспокоен тем, как я веду себя наверху, и стремится упредить и урезонить меня и всячески обезопасить мои рискованные полеты на грушевом дереве. Дело движется в три раза быстрей — вот что значит настоящая мужская хватка. Но самое главное, что при любых обстоятельствах Дима не теряет заботливости и галантности. Он во всем настоящий кавалер — до мозга костей. Такой реальный стопроцентный мужчина. Теперь, когда я его теряю, в полной мере оцениваю все его лучшие — величайшие — мужские качества. А главное, я теперь в полной мере понимаю, что он мне дорог и любовь его дорога. Неужели нельзя ничего поделать? Переделать? Размеры моей горечи и так немалы, а все происходящее делает ситуацию, в которой я оказалась, еще горше. Полный тупик!

Мой голос крепчает, я затягиваю другую песню:

 

— Эх, гостиница моя, ты гостиница.

На кровать присяду я — ты подвинешься.

Занавесишься ресниц занавескою —

Я на час тебе жених — ты невеста мне.

…………………………………….

Наплывает слез туман, а в глазах укор.

Обязательный обман — умный разговор.

Сердце врет: «Люблю, люблю», — до истерики.

Невозможно кораблю без Америки.

 

Ничего у нас с тобой не получится —

Ты привыкла голубой мукой мучиться.

Видишь, я стою босой перед вечностью,

Так зачем косить косой — человечностью.

 

Тема песен, слова, — все это весьма плотно совпадает с моим внутренним состоянием: одна драма подчеркивает другую, внутреннее напряжение обретает форму, выходит наружу, звенит и вибрирует в воздухе. В этот момент я сильна, я — почти победительница.

Нельзя сказать, чтобы мое пение и песни не возымели никакого действия на Диму — ведь человек он чувствительный, да и драма в его душе такая же, как и в моей, и его жизнь ломается вместе с моею. Но, увы, тем не менее, наблюдая за Димой в эти дни и часы, я увидела, уловила во всех его повадках, действиях и словах некую жесткую внутреннюю обусловленность и зависимость от чего-то или кого-то иного — не от меня, не от нашей жизни, конечно же. И в этом была неумолимость и безысходность для меня. Я видела, что он по своему новому пути идет, как по железным рельсам катит, — такая предопределенность и зависимость от этого пути была в нем. И сам он — как железный паровоз на этом пути — смахнет с него не глядя любого, кто помешает, и не остановится — раздавит всех и вся, кто на этом пути попадется. И я видела, что мне его с этого пути не свернуть. Им уже управляет другая сила, выше, чем все происходящее вокруг, и превосходящая все мои возможности, мыслимые и немыслимые.

Наличие у него любовницы Дима отрицает категорически, невзирая на факты: «Нет у меня никого!» При указании ему на все те промахи, которые характеризуют мужчину, ведущего двойную жизнь, Дима злится или корчит обиженную физиономию, заявляя, что у меня поехала крыша и жить так невыносимо. Уходит к себе в комнату, иногда хлопнув дверью, и начинает смотреть кино, ясно давая понять, что я со всеми моими заморочками ему малоинтересна. При этом в моменты отдушин и примирений Дима твердо стоит на своем: никаких романов у него нет, я по-прежнему одна-единственная у него. Ну, а любовь, а чувства? Если они и изменились — так я сама их с него вышибаю своим поведением и отношением. Он-то со мною расставаться никак не собирается, если только я сама чего-либо не утворю; в общем, мой муж по-прежнему готов быть со мною вместе до победного конца, то есть до могилы.

Удивляюсь тому, как тверды и непоколебимы мужчины во лжи; как стойко прикрывают своих любовниц и свои отношения на стороне. И не подловить их, не выкурить, как пчел из дупла. Такая верность любовницам наблюдается, такое… джентльменство. Вон где их настоящая душа вибрирует всеми фибрами — на стороне, не дома!

 

Неожиданно сломавшаяся жизнь ломала волю, характер.

Несколько раз хотелось напиться, несколько раз я доставала бутылку водки, давно заброшенную в бар. Бутылка была куплена на случай неожиданных гостей. Доставала и разливала по рюмкам, предлагая Диме составить мне компанию. Выпивала с удовольствием, с наслаждением — одну рюмку, вторую, третью… Хорошо поняла, прочувствовала, что значит «хотеть выпить». И почему выпить хочется.

Вино мы с Димой пили довольно часто, то, которое я привезла из Италии, хорошее, добротное. А когда оно заканчилось, восстанавливали запасы, как правило, в фирменном магазине и уж не самое дешевое брали. Обычно за обедом или за ужином выпивалось по полбокальчика, да и не каждый день, а под настроение, иногда. В общем, два-три раза в неделю, не чаще. Водку мы оба не любили, пили ее крайне редко. Но в нынешнюю изнурительную осень стали «прикладываться» — не из любви к продукту, а чтобы смягчить… мне — боль, а ему… напряжение, наверное. Думаю, что выпивал он со мною просто за компанию и не слишком охотно. Думаю, что дома ему было неприятно и тяжело — он отбывал повинность. А на самом деле он был влюблен и счастлив — тем неопределенным счастьем, которое может дать любовь, происходящая во лжи, в напряжении, в постоянном изворачивании и выворачивании себя. Ведь дома — разруха. А на работе — любовь! Пусть запретная, пусть ворованная, пусть урывками да украдками. Ну, а любовница его — я ведь выяснила позже — очень молодая женщина. На полгода моложе его дочери. Короче, седина в голову — бес в ребро. Правда, невзирая на молодые годы, дивчина с крепким характером. Держит «добро-старо-молодца» в ежовых рукавицах. Свою семью рушить не собирается, с мужем своим расходиться и не думает. Какое уж тут счастье, когда Дима привык у ног своей возлюбленной дамы находиться денно и нощно в прямом и переносном смысле слова! Во всяком случае, так было со мною…

…В общем, водка стала появляться на нашем столе и по праздникам, и по будням. Конечно, я не упивалась и не напивалась. Это был мой способ смягчения душевной боли и… ну, чтоб не стучаться головой о стенку, чтоб не выброситься в окошко…

Раньше успокоение приносила молитва, посещение церковной службы. Но с некоторых пор все это отступило. Как оказалось, все это пригождается, когда твое состояние… ну, в рамках нормальной жизни и здоровой психики. А когда ты на грани истерии... Рюмочка, водочка не давали в истерию «кувыльнуться», останавливали нервный срыв. Ну, правда, больше чем на три-четыре рюмки я не разгонялась, все-таки работа... Зато курить стала, как «матрос». Тут уж я ничего не могла с собою поделать.

Курить я пробовала в юности, в старших классах, но быстро бросила — решила, что курение плохо влияет на память. (А мои подружки, кстати говоря, по прокуренным туалетам и поныне все стоят.) Только в эту осень я сломалась — сломался весь мой хваленый самоконтроль, и все полетело под откос. Мне не удавалось справиться с разрушительной ситуацией в семье, и я принялась курить. И чем сильнее было страдание, чем сильнее я нервничала, тем большее количество сигарет выкуривалось.

Ранее, в прежней жизни, на веселых гулянках с друзьями я могла себе позволить «за компанию» парочку сигарет за вечер. Не больше двух, ибо от трех сигарет мне уже плохо становилось… А если учесть тридцатилетней давности бронхит… в общем, курить мне было нельзя категорически… А тут стала выкуривать до пятнадцати сигарет в день.

Мысль о том, что я гублю себя безвозвратно, конечно, присутствовала на заднем плане сознания, но трогала меня лишь мимоходом — важнее было заглушить боль сиюминутную и всегда внезапную, которая резким порывом врывалась в душу почти по часам — по часам их свиданий. И я никак не могла этому противостоять, ибо душа и аура, и вся моя энергетика были настроены на частоту энергий моего мужа! Так что я хватала пачку сигарет и неслась наверх, на площадку восьмого этажа, и смотрела на чудесный, любимый мною пейзаж, невидимый из-за льющихся слез. Эх, отольются ли мои слезки тем, кто был их причиной? Об этом я каждую минутку спрашивала у Бога, а еще пытала его о том, когда наступит и наступит ли конец моим страданиям. Хотела я лишь правды и честности в отношениях и просто снисхождения к моему страданию. А мечтать о его прекращении было, наверное, такой же недоступной реальностью, как увидеть алые паруса. И все же и тогда я зла своим врагам не желала. Прежде чем обвинить, прежде чем разогнаться на злое в душе, я говорила «стоп» и искала оправдания другим. Разве можно винить кого-то за любовь? А любовь — это и есть высшее оправдание!

 

Нужен ли мне психотерапевт?

Моя дочка, Зарина, в ужасе от того, что со мною происходит!

Каждый день она наблюдает за тем, как я мечусь, как страдаю. Выслушивает все мои донесения «с поля боевых действий», все мои откровения и признания о том, как развиваются, а точнее, сворачиваются, мои отношения с мужем. Я рассказываю ей во всех подробностях о том, что говорила гадалка, и порядком надоедаю разговорами о порче, чарах, черной и белой магии. Когда ночью меня мучает бессонница и мною овладевает неконтролируемое возбуждение, я иду спать к дочери. Поначалу она ворчит и ругает меня, поскольку высыпается плохо, а работать ей надо много. Но постепенно смягчается и сама приглашает к себе спать, видя, что ситуация стала совершенно критической, и я, оставшись наедине со своим страданием, с ним уже не справляюсь.

О том, что моя дочь мне сопереживает, я скорее догадываюсь, чем чувствую, ибо открыто она свои чувства не выражает, но начинает усиленно давать разные советы — сходить к врачу, в баню, в церковь, попить что-либо «для мозгов», например, но-отропил или «от нервов», например, настойку пиона. Заваривает валериану и носит мне ее ежедневно. Начинает настаивать на визите к психотерапевту.

В душе я только улыбаюсь всем этим маленьким и деликатным ухищрениям, направленным на то, чтобы помочь мне выйти из кризиса. Как мне объяснить дочери, что дело не в нервах, и психотерапевт для меня в этой ситуации, «как мертвому припарка». Я не могу погрузить ее во все те потоки энергий и ощущений, которые колесят во мне ежедневно, но отнюдь не беспричинно. И которые, между прочим, четко доносят до меня суть происходящего.

Наконец, с огромной долей скептицизма, и скорее, чтобы доставить дочери удовольствие, а не по убеждению, я соглашаюсь на визит к психотерапевту, и восьмого ноября мы вместе отправляемся к специалисту, которого кто-то Зарине порекомендовал.

Мой рассказ врачу больше похож на отчет, и я веду его во всех подробностях от самого начала событий: рассказываю о моих снах, о «занозе», об ощущении бесповоротности потери и о том, как невидимая сила растягивает меня с мужем по разные стороны жизни.

Врач спокойно и внимательно меня слушает, все время согласно и ритмично кивая головой. Я никак не могу взять в толк — то ли она действительно со мною соглашается, то ли у нее подход такой, чтобы не обижать, а поддержать пациента. Наконец я не выдерживаю это немое одобрение, которое мне кажется неправдоподобным и нарочитым, и задаю ей вопрос в лоб по поводу всего произошедшего со мною: что же она все-таки думает обо всех этих аспектах и темах — о порче, о моем состоянии, о том, что со мною в действительности происходит.

— Все, что с вами происходит, и то, как вы это оцениваете… В общем, так оно и есть! Это все правда. Мы, врачи, в похожих ситуациях различаем и предлагаем три вида медицинской помощи: на неврологическом уровне ее оказывает врач-невропатолог, на психическом и психологическом — врач-психотерапевт, это, собственно, сфера моих интересов. Ну, а на энергетическом уровне, а это ваш случай… Я в таких вещах немного разбираюсь и экстренную помощь своим близким могу оказать, но только близким… Вам я помочь не могу…

При этих словах я, наверное, впервые поднимаю глаза на врача и смотрю ей прямо в лицо, смотрю с удивлением. Только что я чувствовала себя перед ней виноватой никчемной девочкой, рассказывающей сказки и всякие странности. Ведь я уже привыкла к тому, что практически все, с кем я на «эту тему» заговариваю, считают, что у меня «крыша поехала». Исключение составляет лишь небольшая группа людей, знакомых с эзотерическими науками, интересующихся астрологией, хиромантией, всякого рода оккультизмом либо йоговской и медитативной практикой. А тут у врача, у медика, у дипломированного специалиста я неожиданно нахожу такую необходимую для меня поддержку! Как хорошо и кстати, что моя дочь пришла вместе со мною и слышит заключение доктора. Но может, наш специалист шутит? Вовсе нет. Психотерапевт спокойно продолжает:

— Да, все это есть, все это существует, каким бы необычным оно ни казалось. Под руководством академика Верещагина в Петербурге давно работает научно-исследовательский институт, который непосредственно занимается изучением технологий воздействия на энергетическое поле человека…

Ну, а что касается вашего мужа конкретно… Неудовлетворенность «внутренними» отношениями в семье — с женой, с супругой, со своей женщиной — приводит к нарастанию внутреннего напряжения между двумя людьми. Муж, мужчина, не выдерживая этого напряжения, ищет «третий угол», то есть место, где он может разрядиться, или человека, с которым может это сделать. Для кого-то «третий угол» — это рыбалка, охота, баня, а для кого-то это собутыльник или… любовница. Все зависит от характера и склонностей мужчины…

Визит к психотерапевту приносит неожиданное облегчение и некоторый прогресс в мои отношения с дочерью и в мою жизнь. Наконец-то у меня появился весомый аргумент против всех скептиков и «здравомыслящих»!

 

Слежка

По утрам я с болью наблюдала, как Дима наряжается, прихорашивается, меняя каждый день рубашки и галстуки, а на меня не обращает практически никакого внимания, всецело занятый тем, как он выглядит. Раньше на работу он одевался, как на стройку, ведь каждый день ему приходится что-то переставлять, передвигать, приколачивать, ремонтировать, на себе носить, да и мало ли по каким пыльным углам приходится отираться в архиве, где в фондах — в хранилищах и на полках — сотни и тысячи папок с документами. Но последнее время он выглядит скорее как директор архива, чем как завхоз, хотя отделы, фонды и пыль на папках все те же самые.

Я стою в прихожей, провожаю его на работу, слезы неконтролируемым градом стекают у меня по щекам, а Дима метким оком целится в свое изображение в зеркале, отслеживая движение расчески по волосам, и делает вид, что ничего не замечает. Идет к своей полочке в серванте, бубнит раздраженно: «Эта туалетная вода мне не нравится, а хорошая уже заканчивается, надо бы купить такую же…» Тщательно себя опрыскивает со всех сторон, равнодушно, почти с усилием, целует меня, отводя глаза в сторону: «Ну, пока…»

А я в полушоковом состоянии не только от боли, но и от растерянности, и от ужаса из-за тех перемен, с которыми мне приходится столкнуться так неожиданно и внезапно.

Туалетная вода у него плохая! Хорошая причина, чтобы расстраиваться! Ах ты, «сомилье» хренов! Эксперт по туалетной воде! Качество туалетной воды его беспокоит больше, чем все, что между нами происходит! Обзавелся-то он этими «водами» всего лишь пару месяцев назад, как раз когда вышел из отпуска. А четыре года до этого ничем, кроме одеколона, не пользовался!

До этой несчастной осени Дима мне всегда казался таким добрым, таким безотказным во всем! Но вот сейчас, когда дело коснулось его «глубоко личных» интересов, ему откровенно плевать на всех вся, кроме него самого. Самое глубокое страдание, самая пронзительная душевная боль его нисколько не трогают и не задевают — он для них просто непроницаем и неуязвим. Если бы я рядом видела такое страдание, которое он сейчас видит возле себя, я и двух минут не продержалась бы — смягчилась, пожалела, как минимум. А он — нет. И не жалеет, и не смягчается, и все спокойно выдерживает, и его нимало не трогает то, как я корчусь от боли рядом. Умри я сейчас у его ног — он и глазом не моргнет! Я поражаюсь его жестокости. Я поражаюсь тому, как мало его знала и знаю, и тому, какой собственной противоположностью он вдруг предстал передо мною в эти дни — насколько он холоден, жесток, лжив, коварен. Обманывать, лгать, изворачиваться, придумывать всякие поверхностные, явно «за уши притянутые» объяснения для своего стопроцентно изменившегося поведения и отношения ко мне — ну, он в этом просто как рыба в воде, словно всю жизнь так и жил. Впрочем, во лжи он и в самом деле поднаторел, если учесть, что первой своей жене он изменил со второй, а второй жене изменял еще с кем-то... И так далее…

Все во мне протестует против откровенного, ничем не прикрытого обмана, и особенно против наигранного возмущения оскорбленной невинности, которую он из себя строит и каждый день передо мною разыгрывает. Как! Я его в чем-то подозреваю? Как! Я смею в нем сомневаться?! Ну и что, что пошли чистые рубашки и дорогие парфюмы, а объяснения в любви и вообще интерес ко мне — прекратились. Я сама во всем виновата! Это я к нему интерес потеряла! Это мне какие-то непонятные друзья звонят и поздравляют с днем рождения (день рождения был в начале лета, только давно уже осень на дворе). И вообще он практически уверен, что у меня в офисе и до работы, и после — свидания с мужчинами.

И вот крой чем можешь! Крыть просто нечем и незачем. С таким же успехом я могла бы объяснять, что я не жираф. От такой наглости я немею, тупею, задыхаюсь от возмущения и, объятая праведным гневом, решаю вывести подлеца на чистую воду. Я начинаю за Димой наблюдать, а затем — и откровенно следить. Сначала я обращаю внимание на то, что он теперь регулярно берет на работу сигареты, хотя курильщиком не является, скорее, он противник курения. Правда, иногда в выходные на даче мы можем выкурить после кофейку по сигаретке. Вот и все. Вчера же, в воскресенье, когда возвращались с дачи, он остановил машину у киоска специально для того, чтобы купить сигарет, а сегодня, после первого рабочего дня, я потихоньку заглянула в карман: в новой пачке не хватает шести сигарет, значит, три раза курили на пару — угощал свою даму, ибо один он столько не выкурил бы, все-таки некурящий. Я выясняю у Димы, где у них на работе место для курения, поскольку внутри архива курить запрещено. Курят на заднем крыльце. Я нахожу удобный наблюдательный пункт позади архива и несколько часов наблюдаю за крыльцом. Дима там не появляется ни разу, хотя другие курильщики на крыльцо выходят регулярно. Зато в этот день я недосчитываюсь восьми сигарет. Начинается разборка. Для пущей убедительности я утверждаю, что слежка длилась целый день. «Угощал знакомых», — парирует Дима.

— Где угощал, если вас не было на крыльце?

— А пошла ты…

Далее Дима не считает нужным объясняться и уходит, возмущенный моим поведением и слежкой.

Я пробую выяснить, где может быть место для его встреч с любовницей. Два-три раза мне удается незаметно проскользнуть в архив с заднего крыльца и обследовать подвальные помещения, даже замираю там в разных точках в обеденный перерыв (ведь я знаю точно, что они видятся в это время, — об этом мне говорят мои ощущения, мое рвущееся от боли сердце, мои звонки ему на сотовый, на которые он не отвечает, ибо «отключен»), но и это не дает никакого результата.

С той поры прошло две недели. Такой срок я дала себе, чтобы все это терпеть, хотя каждый день и спрашивала себя: «Зачем мне продлевать страдания?» И каждый день был невыносим. А следующий — был еще невыносимее... Но так хотелось… даже не возмездия, нет — торжества справедливости. Пусть даже это звучит высокопарно. Не удалось. Не вышло. Не получилось. Торжества справедливости не получилось. Ну, что ж, придется обойтись без «торжества», зато есть повод для другой радости — я могу, наконец, прекратить свое страдание!

И вот, вернувшись домой из архива после очередной слежки, измученная, замерзшая, измотанная физически и духовно, я дожидаюсь Диму с работы — жду его с особым нетерпением — чтобы почти с порога бросить, прокричать с плохо скрываемой злой радостью:

— Все. Расстаемся!

Да, Дима, пуд соли мы с тобою не съели и уже не съедим!

 

Кто Диму остановит?

За месяц до того, как я приняла решение с Димой расстаться, решила я пожаловаться свекрови на ее сына — попыталась объяснить, что у нас полным ходом идет крушение отношений, семьи и что ответственность за все это ложится на него, на моего мужа. Намекнула на измену. Евгения Владимировна только языком поцокала в свойственной ей манере:

— Не верю. У меня хороший сын.

— Может быть, сын он и хороший, а вот муж! Разве две его предыдущие семьи не из-за его измен развалились? По этой же причине расстается он и с третьей женою, со мною!

— Вы меня на вашу свадьбу не позвали, и в ваши отношения я вникать не собираюсь, — отрезает свекровь, попутно припоминая затаенную обиду: ведь приглашение на регистрацию брака ей было сделано лишь за пару недель до события, но к тому времени она уже обзавелась билетом на Украину, собравшись ехать к дочери. В результате наш тщательно подготовленный сюрприз провалился: отложить поездку свекровь не захотела, да и разобиделась, что ее так долго держали в неведении по поводу предстоящего бракосочетания. Впоследствии она по всякому поводу, кстати и некстати, припоминала, что свадьбу, пусть и символическую, сыграли в ее отсутствие. — Я на вашей свадьбе не была, — повторяет Евгения Владимировна, — и мне ваши разборки неинтересны. Захотели — поженились, захотели — разошлись. Это ваша жизнь, а не моя. А своего сына я хорошо воспитала, и я его знаю.

В общем, в горе моем свекруха мне не подмога и не советчик! Иду к Диме:

— Ты матери сказал, что от меня выезжаешь?

— Сказал.

— И что? — я втайне все-таки надеюсь, что муж от мамаши в кости получил. Увы!

— Она сказала, что будет только рада, если я к ней вернусь!

Сердце захлебнулось и упало... Нет, не дождаться мне, что Димина мама его образумит, остановит! Или кто-либо еще. Вот и все. Конец. Теперь уж точно конец!..

 

В круге наших интересов. «психология» и философия влечения

От своих первых двух жен Дима явился ко мне стопроцентным законченным мещанином. Такой диагноз я ему поставила. Круг его интересов я иронично определила для себя тремя короткими составляющими: «ам», «бах» и «трах». Ну, «ам» и «трах» — это понятно. А вот что касается «бах» — так это определение касалось любимого времяпрепровождения моего мужчины (отставного майора), которым являлось исключительно кино и исключительно боевики — «стрелялки», так сказать, ну и еще, пожалуй, «порнуха» и спорт. В общем, простые интересы, я бы сказала даже — упрощенные. И вот в круге таких интересов я неожиданно оказалась и была вынуждена не только соседствовать с ними, но и жить, и делить их, так сказать. И это было непросто. Иногда это было невыносимо!

 В конце второй недели нашего знакомства мы лежали рядом на диване, и я принялась читать ему свои любимые стихи — проникновенные, любовные, с философской жилкой. Во время чтения Дима весело на меня поглядывал, а потом стал игриво щипать за бока. Затем плавно перешли к сексу…

 Больше я не делала попыток читать ему стихи…

Мне Дима сказал, что последний раз художественную книгу он прочитал в 9-м классе. Я сглотнула слюну и сказала бодро: «Надо развиваться!» — «Охотно», — коротко и так же бодро ответствовал он мне. Этот ответ меня порадовал и вселил надежду на возможное совместное духовное развитие и духовное будущее (конечно, такое, каким его себе представляла я). Ведь до сих пор, да и в дальнейшем (все время, пока мы жили вместе) у меня не пропадало ощущение, что он видит меня лишь ниже пояса и что, по большому счету, для него не имеет значения, какой я в принципе человек — хороший или плохой, добрый или злой, умный или глупый. В общем, ему все равно, что у меня в душе и в мозгах! Казалось, ему все эти душевные качества по большому счету «пофиг» — принципиального значения для совместного проживания не имеют! И что ему все равно, какова я с «внутренней», так сказать, точки зрения. Притягиваю и устраиваю сексуально — вот и славненько, а больше ничего и не требуется! Важно обладание, а это акт физический, который имеет дело с телом, а не душою. И хотя он сильно заблуждался, об этом заблуждении был не в курсе дела совершенно. Как ему было объяснить, что безмерность его любви определялась безмерностью любви моей — той, что я имела и носила в своей душе. Как было объяснить, что сексуальная притягательность человека всегда связана с устройством его личности, обусловлена внутренним строем души и что, погружаясь внутрь человека, мы не только получаем сексуальное удовольствие, но прежде всего проникаем в нутро своего сексуального партнера, познаем его суть путем моментальным, сакральным, интуитивным. И сексуальное удовольствие тем выше, чем духовнее наш сексуальный партнер. Ведь при общении в постели мы получаем на самом деле двойное удовольствие — и половое, и человеческое — духовно-душевное. И если у вас по поводу кого-либо из вашего окружения складывается мнение типа «пожалуй, это неординарная личность» или «пожалуй, в ней (в нем) есть изюминка», есть «нечто особенное», то будьте уверенны, что и «изюминка», и «неординарное», и «особенное», — все это присутствует и в сексе с этим человеком, ибо половое отношение — это всего лишь одно из наших многообразных отношений, и в нем мы раскрываем себя точно так же, как и в любом другом отношении, проецируя на него нашу личность в целом, все ее сильные и слабые стороны. Чем сильнее и «цветастее» личность, чем глубже в ней проявлено собственное «начало» (то есть, женское в женщине, а мужское в мужчине), тем интереснее и проникновеннее сексуальное отношение с этим человеком. Не потому ли мы так ценим женственность в женщине и мужественность в мужчине и презираем обратное.

Может, это и не повод для подобных воспоминаний, тем не менее, все вышенаписанное для меня выливается, опрокидывается своей изнанкой в дальний прозрачный октябрьский вечер. И в нем — тот самоуверенный холодноватый итальянец. «Я — синьор, — гордо заявлял он мне, — а русские женщины… у нас столько их тут ночью стоит на дорогах…» Ему пришлось изменить свое мнение о русских женщинах — два его прямых «налета» я парировала с ходу, категорически отказавшись углублять наши отношения в гостинице. После этого настал мой черед удивляться — в отличие от русских мужчин, итальянец бросать меня не собирался («ну, не хочешь в постель, можем и так гулять»).

Мы ходили по барам, пабам, танцзалам. Наши отношения, в которых отсутствовали бури, присущие любовной связи, постепенно стали заметно теплее, чем вначале, и в конце концов как-то сдружили и сблизили нас. И хотя я, несведущая в итальянском этикете, то и дело наступала ему на какую-либо «мозоль» своей бестактностью, нам было вместе легко и весело, ибо мы были избавлены от двойного бремени — стараться друг другу нравиться: завлекать, завоевывать, преследовать, удерживать. И переживать из-за этого всего. В общем, мы могли общаться спокойно и естественно, непринужденно.

Ухаживал он за мною немного свысока, не теряя своего достоинства синьора. Внешняя небрежность и беспечность маскировали отсутствие надежды на большую близость в наших отношениях.

И вот последний вечер накануне моего отъезда на родину, последняя встреча.

Я надела свой лучший наряд, а он повез меня куда-то далеко в какой-то особенный, свой любимый бар на берегу живописного озера. Пили легкие коктейли, кофе. Милый вечер с поволокой печали, с налетом чего-то несбывшегося — вроде и легкие у нас были отношения, а вот нелегко расставаться навсегда, непросто — свидимся ли когда-нибудь!

Разговор то и дело прерывался молчанием — тонкая линия грусти пунктирно окаймляла эту встречу.

Я держалась молодцом, но вдруг не смогла сдержать этот внезапно подкативший к горлу ком. Наверное, я захотела ускользнуть от этого холодного, как небытие, «никогда» и такого же леденящего душу «навсегда». Вдруг поняла, что успела привыкнуть к своему красивому сдержанному кавалеру, и сердце сжалось оттого, что вижу его в последний раз. Захотелось к себе приблизить, укоротить дистанцию, да просто узнать и понять, каков этот синьор вблизи. Впрочем, во всем ли я отдавала себе отчет по поводу того, что со мною происходило? Не знаю, я над этим не задумывалась тогда. Просто что-то животное, неразличимое накатило: нельзя расстаться «вот так» — с чем-то незавершенным, недосказанным... И я уже знала, что скажу и что сделаю, но продолжала ерзать по полированной лавке, не в силах решиться и произнести эти слова. А потом возбудила в себе азарт («посмотрим на реакцию публики в партере») и стала искать момент, чтобы произнести заготовленную фразу.

Тем временем мой почти что друг с достоинством лил в бокал «Мартини». Необязательная беседа о том о сем то и дело замирала. В одну из пауз я быстро вставила:

— Ты, кажется, предлагал мне поехать в гостиницу…

Рука с бутылкой напряглась и качнулась, а его прямой взгляд выразил не только бесконечное удивление, но и большой вопрос — не шучу ли я, не ослышался ли он. Я взглядом ответила: «Нет». Потом я стала смотреть на его руку, загадывая, прольется или нет любимая влага мимо сосуда («эх, зачем под руку сказала!»). Однако хорошее воспитание победило шок, и итальянец, быстро овладев собою, благополучно завершил процесс: не было пролито ни капли. Я получила свой стакан и сделала большой глоток, а его охрипший голос донесся до меня откуда-то издалека, словно из туннеля: «Сейчас я расплачусь…»

Мы быстро собрались. Недопитый стакан остался на столе…

Далее был красивый номер в гостинице и неширокая темно-синяя бархатная тахта, а на ней — совершенно другой мужчина, которого я не узнавала, ибо какой-то он был непривычный — без своего заносчивого достоинства. Как же он внезапно изменился! В тот вечер в гостинице я видела реально другого человека… Я же, напротив, ранее скованная его холодом, теперь как-то раскрепостилась, развеселилась и мило о чем-то щебетала, не сильно проникаясь тем, что между нами произошло. Однако, взглянув на него мимоходом, осеклась. Меня он не слушал — был в чем-то «своем», был глубоко сосредоточен на том, что внутри него происходило… Став вдруг серьезным и выйдя из состояния своей глубокой задумчивости, Джузеппе сел, выпрямившись, на край тахты и сказал с поразившей меня силой — с той, которая запоминается на всю оставшуюся жизнь: «С сегодняшнего дня ты — моя любовь!»

Тут моя очередь настала удивляться. Чего-чего — а такого неожиданно веского заявления со стороны моего холодноватого дистантного кавалера я никак не ожидала. И была в замешательстве. И глубоко тронута. И понять не могла, в чем причина для столь разительных и внезапных перемен в нем и для такого ошеломляющего признания, сделанного в несвойственных для «синьора» выражениях, не вязавшихся с привычным для меня его легкомысленным обликом. Такая… нехарактерная для западного мужчины откровенность в чувствах! А может… я просто плохо знаю западных мужчин?

Конечно, в душе я собой гордилась и даже развеселилась слегка: мол, проняла гордого синьора до самого основания, достала его до самой сути. И все же…

Зачем он это сказал? К чему были эти слова при тех-то обстоятельствах! Они ничего не могли в нашей жизни изменить!

 Лишь много позже я оценила его решимость, и отвагу, и честность, потребовавшиеся для того, чтобы эти слова произнести. И еще что-то. Ведь мог же и не говорить! Но решил, захотел мне об этом сказать. Может, это было его прощание со мною? Или его вызов всему, что было против нас, всем обстоятельствам — времени, расстоянию, расставанию, всем «никогда» и «навсегда»? Он сказал: «С сегодняшнего дня… »

Это значило, что все только начинается! Любовь начинается...

Что ж, спасибо за слова, Джузеппе, за твою силу и волю к правде, к самовыражению в правде, в любви, какой бы короткой она ни оказалась! За все это ты и вошел навеки в мою благодарную память. В ней золотой крупинкой светятся мгновения подаренной друг другу любви…

Любовь, упавшая с неба, неожиданная и нежданная, приговоренная, обреченная… Всего лишь одна крупиночка выкристаллизовалась в грустный канун вечной разлуки — а вот пронзает года и память. И греет, и веселит, и радует своим вечным и бесконечным теплом. Как и всякая любовь. А иначе все определялось бы другими словами…

О любви, о жизни я сегодня понимаю больше, чем тогда, в тот последний наш вечер. Теперь я думаю, что вовсе и не его это была любовь, о которой он говорил, а — моя. Я думаю, что в тот вечер он столкнулся с моей любовью. И это та любовь и такая любовь, которая живет в душе у каждого человека и которая — у каждого своя. И вот моя любовь, наверное, обладала способностью «пробивать» сердца и души мужчин в силу присущих ей качеств и свойств. И эта любовь такова, что завораживает и заставляет желать себя. И перед нею нельзя устоять. И на нее невозможно не ответить.

Неотразимая любовь...

Рассуждая на тему любви и секс-эппила (sex-appeal — половой призыв), мы вступаем в круг философии особого рода, которую я условно окрестила «психологией влечения».

В ней все те вопросы, которые каждый из нас не раз себе задавал...

Например, можно ли целенаправленно и сознательно сформировать в душе чувство, любовь, которая с неизбежностью, как стрела, поразит сердце, в которое направляется?

Ответ прямолинейно прост: неотразимая любовь рождается в душе неотразимой личности, это значит, что само «качество» любви и все характеризующие ее составляющие напрямую связаны с качествами личности, которая данную любовь продуцирует, развивает.

Неотразимая любовь, неотразимая личность — все это на скудной почве не прорастает, а богатство души вытекает из богатства окружающего мира, которое одними людьми воспринимается, а другими — нет.

Прошло много лет с той поры, как мы встретились и расстались с Джузеппе, а также и с той поры, когда я услышала прелюбопытнейшую фразу о том, что личность человека развивается сферически. Потом я эту фразу долго обдумывала, «крутила» со всех сторон, приходя к прямолинейному выводу, что усиленное развитие одних «сфер» — сторон человеческой личности, тянет за собой — стимулирует, развитие других ее сфер, обеспечивая, таким образом, их взаимное перекрестное обогащение! И это есть момент обогащения всей личности. А это значит, например, что если ты умен, и добр, и честен, и «вкалываешь», и четко и добросовестно выполняешь огромный список обязанностей по жизни — не жалей об этом. Ведь это все вклад в копилку не только твоего духовного, но и сексуального обаяния! Чем дальше ты продвинулся в чем-то одном, тем ты интереснее и привлекательнее во всех отношениях, а продвинулся еще далее, сверх того, — и ты просто неотразим.

Итак, если вы хотите быть сексуально привлекательными для другого пола — что ж, развивайтесь! Набирайтесь ума, набирайтесь доброты, набирайтесь знания и понимания всех видов искусства, занимайтесь спортом, ну, и трудитесь не покладая рук. Каждый из нас проецирует на секс все, что внутри себя имеет. Вы видите прекрасную, гармоничную личность? Полагаю, что и секс с этим человеком доставляет истинное удовольствие!

Обаяние личности всегда включает в себя и обаяние сексуальное. Так что делаем выводы и делаем все возможное и невозможное для того, чтобы поумнеть — раз, подобреть — два, развить сильную волю — три, развить в себе многообразные эстетические наклонности и вкус — четыре, и… так далее, и тому подобное.

…Только с Димой я в философию любви не углублялась. Любые мои рассуждения на эту тему и возле нее он выслушивал из вежливости, но при первой же паузе в моем монологе «затыкал» мне рот поцелуем и тащил в постель. Я бы сказала: подкреплял теорию практикой, если бы он хоть сколько-нибудь этой теорией проникался! В общем, все мои рассуждения — да, на любые темы — в лучшем случае его умиляли. Не скажу, чтоб оставляли равнодушным, но только он их не воспринимал всерьез, они не проникали в него ни глубоко, ни мелко. А я столько раз пробовала довести до его сознания среди всего прочего одну очень важную мысль, которая меня беспокоила и волновала больше всего, — о необходимости, о бесспорной необходимости верности в любви. Иначе, твердила я, утрата любви абсолютно неизбежна: «Что сломается на небесах — на земле уже не соберешь!»

Моя «философия», я сама, хотя и не чуждая «физическому», но с избытком погруженная во все «духовное», — было ли Диме все это интересно? Меня постоянно и тяжело преследовало чувство глубокой неудовлетворенности из-за поверхностности наших взаимоотношений. Из-за того, что внутренний строй моей души его абсолютно не интересовал, не представлялся важным. Все мои накопления и завоевания на жизненном пути, мне казалось, он не ценит, не видит, да и не может видеть. Ведь в нем самом не было внутреннего критерия для оценки всего, что «выше пояса».

Такое было ощущение, что он на меня смотрит, но не видит. Ну как же это? Вот она — я! Во мне столько всего! Разве неинтересно? Да, ему было неинтересно. То, что ему нужно было от женщины, он во мне находил, и его это устраивало, а все остальное его не трогало, а пожалуй, даже и раздражало. Особенно то, что я старалась жить по-христиански, старалась быть доброй и помогать людям там, где получалось. Впрочем, до поры до времени его устраивало все, что он во мне видел и находил. Ну, а если и не устраивало, то он умел с этим примириться. Он был, по сути дела, классный приспособленец и умел принимать все как есть. Все, абсолютно все — ради любимой женщины, ради того, чтобы находиться с нею рядом, постоянно.

А я пребывала в недоумении, растерянности, временами в отчаянии: мне-то как быть со всем тем, что я годами копила и пестовала в душе и в голове, чем втайне гордилась? Как поступить со всем моим «духовным капиталом»? Его свезти на помойку, что ли? Ведь в моей жизни со вторым мужем он только мешал…

Но могла ли я перестать быть собою и жить лишь с частью своей души, а о второй позабыть? Это было трудно, это было невозможно. Из зерна противоречия должно было вырасти большое-большое растение отчуждения.

И вот, хотя Дима и ответил мне: «Охотно!» — ответил весьма обнадеживающе, согласившись на совместное «духовное развитие», однако за книги браться не спешил. Все же не без моего нажима он вскоре взял в руки первый 700-страничный том стихов «Песнь любви». Часто приходил ко мне с книжкой в руках, чтобы прочитать то или иное стихотворение. Читал, запинаясь, коряво, плохо поставленным голосом. Все выдавало в нем внутреннее волнение. Затем принялся за второй том. Когда он его одолел, я принесла из библиотеки «Потоп», «Пан Володыевский» и «Огнем и мечом» — знаменитую трилогию Г. Сенкевича. Мы прочли ее вместе — это чтение давно было в моих планах. Потом были еще и другие книги. Всего восемь книг он прочел под моим «мудрым руководством» за четыре года совместной жизни. Последнюю из них — рассказы Стефана Цвейга — Дима дочитывал уже дома у своей матери, после того как мы с ним расстались. Да так и не дочитал. Я приехала к нему и забрала эту книгу несколько месяцев спустя. Так завершился Димин «духовный рост» и все его духовные «накопления» со мною.

Нет, пожалуй, не все. Было еще кое-что.

Были двенадцать моих дневников — двенадцать толстых тетрадок, которые он раскопал и повытаскивал изо всех моих тайников. Дневники писались лет за восемь-десять до нашего знакомства, их появление было связано с самой глубокой и самой тайной любовью моей жизни. «Застукала» его за чтением дневников случайно — Дима элементарно «зачитался» и не заметил моего прихода… Как я потом ни протестовала, как ни противилась его вторжению в такое «глубоко личное», мне не удалось его остановить или хотя бы ограничить. Уж если Дима упрется во что-либо, то идет как танк — его не повернуть, не сковырнуть. И я махнула рукой — а пусть себе читает. Все-таки — чтение! Чем все это обернулось для нас? Не там ли корни всего, что было далее?

И вот Дима с головой погрузился в эти тетрадки, полные переживаний и размышлений влюбленной и страдающей женщины. И с подробными описаниями встреч! Как он все это «переварил», бедный Дима? Представляю, каково ему было!

Дима тетрадки читал и перечитывал, осваивал и усваивал сложный и горький материал.

«Проработал» и впитал в себя (пропустил через себя) сотни дневниковых страниц.

Влюбленный муж ревниво изучал прошлое своей обожаемой жены, изучал, так сказать, всю ее «подноготную», сравнивая себя с «ним», с другим мужчиной, и с тем, как она любила — не его. А «она», героиня его романа, прочла не то пятьсот, не то семьсот книжек. И весь этот духовный багаж был вписан в дневники, пронизывал их от корки до корки… Дима жадно поглощал всю относящуюся к любовной интриге информацию, а на самом деле он львиными дозами поглощал духовный мир своей жены, впитывал его в себя, проникался им…

На снимках и на видеокассетах первого года совместной жизни я вижу красивого и бравого молодца, открытого и несколько простоватого. На снимках последнего года нашего брака этот мужчина мне очень нравится — его мужественный облик приобрел оттенок красоты иного рода, чем вначале, — он одухотворен. Он притягивает взгляд и… он очень красив — своей ли любовью, а может, той глубиной, которая затаилась в его взгляде и между складок бровей — во всем его облике… Сейчас этот мужчина понравился бы хоть кому!

…В последние три месяца нашей жизни Дима книжки уже не читал, а все свое свободное время проводил у телевизора. В выходные дни телевизор включался утром и затем горел допоздна — до полуночи и позже. Он смотрел по три, четыре, пять фильмов подряд и все, что заодно попутно «под руку» попадалось. Он сказал мне тогда: «До сих пор мы жили твоими интересами, а сейчас я хочу жить своими!» Вот это и были его интересы.

Ну, а то, что было прочитано в годы нашего брака, — что это для него сейчас? Зря потерянное время? Возможно, да, возможно, нет. Ведь он купит потом и будет смотреть диск с фильмами по романам Сенкевича… И утром он будет продолжать вставать по будильнику под слова «Благословен Бог и Господь наш…» — так включается диск с утренними молитвами. Под них он одевается, готовит себе кофе, как было заведено в нашей жизни. Будет делать это еще год. А через год диск поменяется — теперь по утрам его будит попса.

 

Окончательность ухода

Что там у Димы в голове творилось, что и как он для себя решил, — я так и не поняла… Я лишь видела мужчину, который уходит от жены навсегда. И в задней мысли не держит зацепку на дальнейшие контакты с нею, тем более — на возвращение. Так ведь и уходит — в третий раз от третьей жены, так что опыт у него не только в плане того, как «вещички паковать», но и в плане знания и понимания того, что за этим последует, что будет в дальнейшем…

Дима паковал свои вещи основательно — проверял все вплоть до мелочей, чтобы ничего не забыть. Я в растерянности наблюдала за тем, как он, выложив все свои сорок видеокассет, внимательно сверял их со списком в блокноте: неужели это он всерьез? Неужели он не понимает, как обидно и почти цинично все это выглядит? Разве я могла на его добро позариться и что-то где-то припрятать? Своим глазам верила и не верила.

Даже если мой муж — пока еще муж — и понимал, как все это выглядит, то это для него было не суть важно. Уже было видно и понятно, что для него существует нечто более важное — то, что связано с более широкой перспективой наших отношений, нашего будущего — не с нынешним, а с завтрашним днем в нашей жизни порознь. И этой новой перспективой, этим новым будущим он был уже поглощен, ему он подчинялся.

За выходные дни Дима все свои вещи упаковал полностью. Он не порол горячку, но и не мешкал, не медлил — делал все взвешенно, внимательно, спокойно, по порядку: снял с вешалок в шкафах рубашки, брюки, пиджаки, аккуратно их сложил, тщательно упаковал. Последовательно и методично разобрал шуфлядки, не торопясь переложил в чемодан носки и носовые платки, галстуки, ремни... Вещичка к вещичке, мелочишка к мелочишке... Мне ножом по сердцу это внимание к мелочам, эта тщательная методичность. Ну хоть бы что-то забыл! Хоть бы что-нибудь нарочно оставил, чтобы был потом повод еще раз увидеться, встретиться! Нет, ничего не оставлено, не забыто — мороз по коже! Видно, что повод для встреч Дима в уме не держит или он ему не нужен: все собрано подчистую — ни себе надежды, ни мне.

Я запаниковала, растерялась от этой его какой-то уж слишком холодной, слишком «здравомыслящей» четкости и методичности в сборах, от той решимости, с какой он их осуществлял. Все происходящее надрывало душу. Ушла в другую комнату, чтоб не видеть, как и что он там складывает. А куда уйдешь, если все равно и сюда за чем-нибудь да заглянет!...

Было в этих сборах, во всем происходящем нечто такое, чего я вовсе не ожидала. Или я всего не ожидала? Не ожидала такого вот прямолинейного и нелицеприятного воплощения «сермяжной» правды — ты не шутила, сказала: «Уходи». Вот я и не шучу — ухожу. Ты, может, думала поиграть словами, поприжать, пошантажировать, наказать по-бабски — думала, я одернусь и одумаюсь. Ан нет, не вышло. На что набивалась, на то и напоролась!..

В каждом Димином движении, в каждом его шаге ясно просвечивала окончательность ухода. Я увидела мужчину, который понимал, который хорошо представлял себе, как нужно уходить, как это следует делать, — ведь я не первою женою была, с которой он расставался, и даже не второю, а третьей. Он уходил в третий раз от третьей жены — немалый и весьма достаточный опыт ухода: процесс был изучен, его он представлял себе в мелочах, детально, как и то, что сюда, в этот дом, он уже не вернется больше никогда. И он понимал, что «все свое» он должен забрать с собой сейчас же — сразу и навсегда. На этот счет у него не было иллюзий, не было и мысли о том, что он позже — завтра, послезавтра, через неделю или месяц — может прийти и забрать оставленные вещи. Нет, на это он ставку не делал, такую возможность он во внимание не принимал. А может, он просто элементарно боялся, что потом ему «егоное» не отдадут? Может, был подобный опыт? Или просто не хотел «чикаться» — тянуть, мусолить, выгадывать, растягивать надолго и неведомо зачем и без того болезненную процедуру.

Вещей у Димы больше, чем сумок, поэтому муж заимствует у меня мой самый большой чемодан, предназначенный для дальних путешествий. Деловито осведомляется по поводу некоторых вещей, которые ему не дарились, но которые были у него в постоянном и уже привычном пользовании. С этими предметами ему не хочется расставаться, и потому он спрашивает: «А можно, я возьму этот кинжальчик? А лыжную шапочку?» Мне становится не по себе от этих вопросов, в них тоже заложена какая-то окончательность, бесповоротность. Все выпрашиваемые вещи мне самой пригодились бы, да и нравятся они мне, иначе я их не покупала бы, однако я соглашаюсь отдать их без колебаний, демонстрируя Диме со всей открытостью и искренностью свою приязнь. Только вот воспринимает ли он мою благожелательность в том ракурсе, в каком я сама ее вижу? «Надежда умирает последней…» — и я втайне рассчитываю на то, что Дима оценит, если не сейчас, то потом, мою щедрость и благородство, мое доброе к нему отношение. Говорю ему, словно на шею бросаюсь: «Бери, конечно». Возможно, подсознательно я надеюсь, что вещи, которые нас связывали в нашей общей семейной жизни, будут эту связь хранить и впоследствии, или даже они ее восстановят, возвратят. Да и вообще, мне для него ничего не жалко: все эти вещички — это такие мелочи в сравнении с тем, что утрачено! Пожалуй, муж хорошо понимает мое состояние и слегка этим злоупотребляет. Мне же он демонстрирует отношение по сути противоположное, поскольку от него мне в подарок не достается ничего — никакой самой завалящей мелочишки. Дима ничего мне не оставляет! А мог бы, мог бы! Он также мог бы сделать красивый жест в сторону еще недавно «безмерно любимой»! Ну почему бы не оставить хотя бы пару-тройку видеокассет — пустых или с затертыми до зубной боли фильмами? Дима знает, как я в них нуждаюсь, — для последующих записей. К тому же, все эти фильмы он знает на память! Но нет. Такая простая и благородная мысль ему и в голову не приходит. Тогда я сама иду к нему в качестве просителя. Робко интересуюсь: «Можно мне взять на какое-то время кассету номер двенадцать — я там фильм не досмотрела?» — «Хорошо», — помечает кассету в блокноте. Прошу еще пару-тройку кассет — что посмотреть, что переписать. Дима коротко соглашается, не уточняя срок: «Ладно». Помечает кассеты в списке, при этом на меня не смотрит.

Проходит время, и мы встречаемся по поводу ранее оставленных мне видеокассет — я их ему честно возвращаю. Мне неприятно и обидно это делать, неприятно еще раз убедиться в том, что я уже не та женщина, к ногам которой еще недавно слагались не только ахи, розы, мимозы и эти видеокассеты, но и многое другое. Однако, эта обида — еще не самое главное мое огорчение от нашей встречи. Неприятной неожиданностью становится разговор, который Дима заводит по поводу нескольких своих крупногабаритных вещей, оставшихся в моем пользовании. Практически все это — рухлядь, которую некогда он сам не знал куда девать. Во-первых, это маленький и очень старый холодильник. Он был отвезен ко мне на дачу в лето нашего знакомства и простоял там все четыре года нашей совместной жизни. Тогда же на дачу была вывезена и старая деревянная кровать Диминого покойного отца. За холодильник «мой бывший» просит шестьдесят долларов, за кровать — двадцать, а еще у меня дома находятся две его маленькие застекленные книжные полочки — за них он запрашивает тридцать «зеленых». Дима говорит, что я должна заплатить ему за эти вещи, иначе он их у меня заберет. От такого поворота дел, от его мелочности и жадности я не просто в растерянности, я — в шоке! Мне крайне обидно и удивительно выслушивать такого рода ультиматум, к тому же соль сыплется на совершенно открытые раны! Справедливость, ау, где ты? Четыре года Дима жил у меня дома, пользуясь всем моим имуществом, и даже жировку не оплатил ни разу, ибо я полагала, что раз квартира моя, то я и должна за нее платить. Правда, он исправно вносил квартплату за квартиру своей матери. Кажется. Во всяком случае он так утверждал, но однажды проговорился, что все свои расходы его мать оплачивает сама…

Обиднее всего было то, что лишь полгода назад моя подруга Ольга предложила мне бесплатно забрать у нее отличный большой холодильник, который был лет на двадцать «моложе» маленькой Диминой «клячи». Я отказалась тогда — со скрипом! Колебалась долго, но решила лишнего не брать, не жадничать: ведь два холодильника на даче — куда их впихнуть? Или пришлось бы возиться с ними — «делать рокировку»: один вывозить, другой привозить — погрузка, транспортировка — ну его, лучше не заморачиваться! Скрепя сердце отказалась от выгодного предложения, от хорошего холодильника. Знала бы я, чем дело кончится! Приходится теперь за это старье платить — вынуждена, заставляет. При этом цену загнул бессовестно, пользуясь моим безвыходным положением, напирает: «Тебе в комиссионке другой холодильник покупать да перевозить — дороже выйдет, да и хлопотно». Я и сама это понимаю, приходится соглашаться.

В конечном итоге, после всех подсчетов и пересчетов, я оказываюсь в приличном долгу перед Димой, ибо помимо требуемых проплат за его вещи, я должна учесть и иные его траты на общее хозяйство, поскольку он частично финансировал покупку новой стенки и дивана. Я безропотно обещаю ему отдать все суммы, которые он потратил: не умею торговаться — особенно с ним. И не хочу длить всю эту сердечную боль, влезать в дрязги.

 

Adieu — навсегда, навеки

Я сказала, чтобы он ушел до дня рождения дочери, до десятого декабря. Сказала, что мы хотим в этот день остаться вдвоем, без него…

В перерывах между сборами вещей мы, как обычно, как у нас было заведено, садились покушать перед телевизором и смотрели фильмы. Я сидела рядом с ним на диване, вцепившись в его руку, которую поливала слезами и иногда целовала. Говорила ему что-то доброе и нежное. А он плакал вместе со мною. Так мы провели два дня, плача бок обок. Так что, когда он ушел, я даже обрадовалась, что все закончилось. Закончилось как бы благополучно, ибо я не успела умереть от этой сердечной боли, и он тоже.

…Уехав от меня с вещами в воскресенье на закате, уже в понедельник Дима звонит мне с работы, что вечером привезет мне чемодан. Я даже ошеломлена немного — мне чемодан «не горит», я и не рассчитывала даже, что он его так быстро возвратит. Напротив, от полученного за выходные стресса, от Диминых сборов и ухода я еще не отошла и предпочла бы отложить встречу с бывшим мужем хотя бы на несколько дней. Однако Дима настаивает и вечером приезжает — привозит чемодан, который якобы загромождает его маленькую комнатку. Войдя в дом, он долго с этим чемоданом возится у меня в прихожей, не глядя на меня. Я, наконец, догадываюсь предложить ему попить чаю, и он тут же охотно соглашается, словно только того и ждал. Мы пьем, нам обоим очень больно… Я проникаюсь Диминым состоянием — понимаю, что ему не удается сразу перестроиться на новый лад, на новый распорядок жизни и на новый дом, хотя он и старый, и родной на самом деле. Вот и вернулся ко мне, пришел в квартиру, которая еще вчера была и его жилищем… Почему вернулся? Зачем? И за чем? За утраченным счастьем в утраченном времени или надеясь найти что-то? Что? Уж точно не любовь! Его любовь переместилась по другому адресу...

Узнав о том, что Дима ушел, кто-то из моих друзей сказал:

— Разве мужчина по доброй воле может тебя оставить? Что же он наделал? Как же он будет без тебя, без твоей души, в которую так глубоко погрузился? Ведь он как никто другой проникся ею?

Замечание мне польстило, а все те вопросы… я их сама себе не раз задавала, только заключения делала весьма расплывчатые. Ответила в духе новых веяний, которым всецело поддалась:

— Погрузился, проникся… Ведь он ушел с моею душой и с присущей ей любовью! Из меня все похищено, разворовано и вернется ли мне обратно? Может, до конца моих дней я буду мыкаться без всего, что мне принадлежало. А Дима… Возможно, и поймет что-либо когда-либо… Возможно, поймет лишь тогда, когда я «все свое» отвоюю обратно. А произойдет ли такое, случится ли?

В душе я была уверена, что отвоюю, что это обязательно произойдет! Была уверена, что вскоре буду торжествовать и праздновать победу. Благо мне было понятно, как это можно сделать, каким путем следует идти. Казалось, что понятно…

Бедная, не знала я, во что ввязалась, во что оказалась вовлечена. Не знала, что все только начинается и что я лишь в самом начале борьбы, жестокой и непредсказуемой, в которой мне предстоит выдержать и пережить столько всего! А если б знала? Отказалась ли бы от этой борьбы, от схватки вслепую — с неправдою, подлостью, с гнусным и мерзким воровством?

Вот не знала я, что мои испытания только начинаются и что все то, что я уже пережила… Так, даже и не «цветочки», а «лепесточки» — в сравнении с тем, что пережить предстояло…

 

Время полета над пропастью

Конец любви наступил раньше конца совместной жизни. Но лишь уход мужа из моего дома подчеркнул и проявил все самое тяжелое и безысходное в драме наших взаимоотношений, доведя ее до высшей точки кипения, до кульминации — до чувств и переживаний невероятных, прежде невиданных и непознанных…

...И наступила не жизнь, а парение над жизнью, поскольку боль оторвала тело от жизни, наполнив его собою и раздув собою до предела. И вот наполненное болью существо, как воздушный шарик, подняло и носило над реальностью, над бытием… И в этом бытии реальность была ничем, она была неважной и незаметной, а единственной реальностью и бытием была боль, замешенная на отчаянии... И хорошо, что была вера — из давней, уже позабытой реальности. На веру в новой реальности уже не было сил. Но та, старая, как-то цепляла еще сознание важной фразой, не давая согрешить и уйти совершенно в небытие новой реальности...

…Дима ушел, и я не знала, как все это пережить, и долго потом все хлипко и ненадежно болталось и провисало в проеме моей жизни, прорисовывая многочисленные аспекты боли от потерь и потерь от боли.

Я не знала, что надо просто тянуть время, наполняя его чем-то быстро и плотно, — дни, часы, недели, месяцы.. И тогда наполненные часы наполнят жизнь и перевесят чашу и на излете истекших месяцев реальность уплотнится, переводя тело из невесомости во все более плотное состояние, пока под ногами вновь не окажется земля, твердая почва... Приземление…

Не только потеря любви прорвала, прорубила дыру в жизни и в груди, но и тот простой факт, что пришлось лишиться мужчины в доме, мужа, опоры в жизни и в делах. А потом еще пришлось собираться с силами и тратить их на перестроение всей жизни и всего в ней. Пришлось все перекраивать и перенаправлять в новое русло…

 

Еще не эпилог

...Вот он ушел.

Ушел жить к матери и живет с нею вдвоем до сих пор. Недавно сказал, что ему нравится так жить — свободно и независимо:

— Что хочу, то и кручу.

 

Прошло шесть лет с той поры, как мы с Димой в отдельной жизни, или точнее — в жизнях: он в своей, а я в своей. На дворе 2012 год. Я снова приспособилась жить без любви и живу… Просто живу. Этому пришлось учиться.

 Новую кухню, которую планировала приобрести осенью 2006 года, я так и не купила. И финансов нет, да и зачем она мне нужна! Человеку хочется обновления, когда он живет обновляющейся, счастливой и полной, полноценной жизнью.

Когда мне что-то из моего прошлого с Димой отзывается — вспоминается необычно или болезненно, я ему звоню, мы болтаем.

Я ему рассказываю, например, что мне нынче вспомнился последний вечер накануне нашего отъезда домой из Коблево, из-под Одессы, где мы отдыхали в 2005 году. Говорю:

— Я снова это видео смотрела. И много плакала…

Когда фразу произношу, слезы снова льются — прямо в трубку.

Дима слушает мои излияния, хмыкает: «Ну, вот еще… Уймись». Иногда мягко говорит, а иногда как бы даже и цинично. Что он думает при этом, я так и не могу понять.

Он тоже мне позванивает — больше пяти дней паузы между нашими звонками не бывает. Если я «надолго», то есть дней на семь, пропадаю, он звонит, беспокоится: «Ну, что? Как там у тебя дела?»

Когда мне нужно что-то сделать «мужское» по хозяйству — прибить, передвинуть, перевесить, отремонтировать, или лужок на даче покосить, я звоню Диме, и он никогда мне не отказывает. По мелочам его не беспокою — стараюсь накапливать «фронт работ». Но с самым большим «фронтом» Дима управляется за пару часов. Теперь я смотрю на него с уважением (где моя былая пренебрежительность!): какой же он быстрый, четкий, умелый. И ум настоящего инженера: всегда гениально сообразит и в большом, и в малом! Все те комплименты, которые мне приходят на ум во время трудового процесса при реализации «фронта работ», я от души, не стесняясь, высказываю бывшему мужу. Хвалю обильно и искренне. Дима на все мои похвалы отзывается сдержанно, реагирует более чем скромно. Похоже, что мои комплименты в нем ни радости, ни гордости не подпитывают. Вот когда я ясно вижу, что он скромен внутренне, и как мне это нравится сегодня, как я это ценю сейчас, поскольку, в основном, везде вижу лишь таких мужчин, которые необычайно гордятся и хорохорятся своими достижениями хоть в большом, хоть в малом, даже если это будет один-единственный криво забитый в стенку гвоздь! А Дима, напротив, пресекает славословия несколькими короткими фразами. Обычно, даже и не дослушав до конца мой комплимент, похмыкает иронично с полным пренебрежением к своим заслугам и скажет: «Да что тут сложного!» или «Да что тут тяжелого!» Даже как-то и обесценивает все им сделанное, словно я его на никудышное дело вызвала — на пару-тройку пустяков! Правда, в первый год после нашего разрыва он, бывало, мстительно припоминал мне прошлое: «Ты ж мне говорила, что я не профессионал и что на это дело нужно было вызывать электрика (сантехника, механика, слесаря и т. д.)». И тогда в ответ мне приходилось пускаться в длинные оправдательные витиеватости…

После выполнения всех моих заданий угощаю Диму обедом либо чаем — это в зависимости от того, насколько затянулся «фронт работ». Иногда предлагаю посмотреть старые наши семейные видеозаписи. Как правило, он отказывается. Тогда после его ухода я смотрю одна — по горячим следам все так живо, так трогательно…

 

Дивный вечер на восходе разлуки

…По Коблево мы никогда не прогуливались: место это было неинтересное, да и некогда было там гулять — надо было ходить на море, на пляж, на базар, в столовую, в общем, надо было выполнять все текущие и необходимые курортные обязанности. А еще была Одесса неподалеку, и надо было ездить туда на экскурсии — дневные и вечерние, на морские прогулки, надо было наведаться в Оперу и в магазины. Поэтому знакомство с центральной курортной улицей состоялось лишь незадолго до нашего отъезда домой, и воспоминания от этого знакомства остались незажигательные: вид у коблевского «Бродвея» был неуютный, неухоженный, и ощущение было такое, что мы не по курорту гуляем, а топаем по проселочной дороге, по кочкам белорусских болот. Что ж, дешевое место отдыха для небогатых курортников. Этим все сказано.

И вдруг, как оазис в пустыне, как жемчужина в бусах из гороха, возникло это прелестное кафе, неожиданное и милое, — слишком хороший вкус для улицы из кича и дешевой простоты. Мы остановились и стали его рассматривать: невысокие романтичные фонари в старинном стиле мистически и одновременно уютно подсвечивают теплую глубину иссиня-черной южной ночи, а на плотных кустах пышной южной зелени приглушенно мерцают многочисленные фонарики. Кусты окаймляют территорию кафе по периметру вместо ограды, они точеные, аккуратно подстриженные — радуют глаз своими жесткими жизнерадостными листочками. И повсюду гирлянды лампочек — они и по кромке крыши бара, и перевивают толстые стволы великолепных цветущих магнолий, которых на площадке несколько. Владельцы кафе сохранили и умело вписали в «проект» эти старые деревья, которые, как все магнолии, очень живописны. А под этой естественно-искусственной красотой разместились элегантные столики «на двоих» для посетителей…

Я сразу решила, что наш последний вечер мы проведем именно здесь, и ждала его с нетерпением, и пришла сюда, словно в новогоднюю ночь спустилась...

Почему Новый год? Может, потому, что ночь и луна, а я люблю ночь и луну, и ночные прогулки под фонарями со светом таинственным и загадочным, под которым так хорошо мечтается и тоскуется, и… скрывается, и… ищется самая небывалая, самая прекрасная в мире любовь…

А тут и фонари, и фонариков множество — этих маленьких полнолунных лун, слуг большой Луны, и так много глубокого синего и глубокого фиолетового…

Так вот и просидела весь вечер с ощущением, что вот-вот наступит Новый год и с собою принесет что-то неведомо-загадочное, необыкновенное, и воплотятся и сбудутся все неясные порывы души. Или наоборот — не сбудутся никогда. И тогда вся печаль души и вся ее ностальгия повиснут над морем, над дивным местом, задержатся над ним на века и присовокупятся ко всем остальным печалям и ностальгиям, высвободившимся и задержавшимся в этом месте, и будут притягивать души странников, манить их всем тем прекрасным, что содержится в любой печали…

Столик я выбираю у одной из магнолий, которая мне очень нравится — пяти минут не проходит, и вот она уже мною любима. Потом я весь вечер этим деревом любуюсь: оно так красиво прекрасной красотой дерева, да еще и лампочками перевито! Когда я пересматриваю кадры, отснятые в кафе, даже не знаю, что меня в них больше всего притягивает — дерево это или люди возле него, то есть мы с Димой?

Дима часто и подолгу снимал на видео все наиважнейшие моменты нашего отдыха. И в это кафе камеру также взять не забыл. Тогда съемка несколько отвлекала меня от полной погруженности в этот вечер. Зато теперь мне очень нравится то, что я вижу в кадре. Съемка удачно передала все особенности как внешней обстановки, так и внутреннего нашего состояния. Но теперь из всего отснятого за годы нашей совместной жизни материала я по-настоящему люблю смотреть лишь этот эпизод. Правда, делаю это редко — чтоб не «засмотреть» и не затаскать до обыденного все лучезарно проявленное тогда…

…Эта женщина в кадре, такая прекрасная, неужели это я?

Женщина — вся в тон этой невечерней красоте, которой она преображена и проникнута… Гармония внешнего плана перетекает на план внутренний, гармонизируя состояние души, мыслей и чувств. Женщина проста и спокойна. Движения ее — мягкие, неторопливые, — они в некотором диссонансе с любовной поспешностью ее мужа, который, как верный пес, отзывается на каждый ее взгляд, жест и, словно по мановению руки, бросается туда, куда указует перст королевы его сердца. Все желания любимой предугаданы, предвидены, исполнены...

Любовное подобострастие мужчины не делает женщину горделивой, хотя и придает ее облику нечто неуловимое… неуловимо царственное. Да-да, именно такими — величественными, царственными — выглядят движения рук, повороты головы, тела. В народе сказали бы, глядя на нее: «Смотри-ка, да у нее корона на голове, что ли?!»

А у нее и есть корона на голове — корона из любви! А раз есть корона, то есть и королевство, которое ей принадлежит и которому она принадлежит сама, которому она служит, которому она нужна и дорога. Правит она своим королевством со всем присущим ей умом и милосердием. Подданных немного, и царство невелико, зато там она в чести и славе, там она решает все или почти все: от каждого ее слова, взгляда, жеста, от этого вот поворота головы зависит счастье и благополучие маленького королевства. Ах, как много, как много всего важного и нужного решает наша королева — в душе любящего мужчины!

А он, ее подданный, он также по-особенному красив в этом вечернем фонарно-лунном освещении. Со своей бородкой и усами он похож на русского князя — благородного и рыцарственного. Они оба очень красивы сегодня — в полнолуние своей любви. Они оба — в сказке еще пока. В сказке из света, ночи и чувства. В них, вокруг них — витает давнее, тысячелетнее, необъяснимое, невыразимое…

Ты помнишь? Ты помнишь, что он ей говорил на своем царском ложе, этот прославленный старый царь? Писал ей слова проникновенные, называл их песнями… Вот и я тебя молю, как он молил, говорю тебе все то же самое: «Положи меня, как печать, на сердце свое, как перстень — на руку свою. Ибо крепка, как смерть, любовь, люта, как преисподняя, ревность. Стрелы ее — стрелы огненные!..»

Послушай, послушай! Понимаешь, это вовсе не песня! Не песня, не лирика, не стихотворение. Это мольба, заклинание, заповедь, это мой завет — не нарушь его, не опрокинь! Ты люби меня накрепко, люби меня — намертво! А нарушишь, сломаешь печать — что ж, тогда смерть предателю! Тебя ждет ужасная кара: вечная жизнь без любви!...

…Ах, чудная женщина в ненасыщенных тонах фиолетово-синего света, с которым так прелестно сочетаются и цветочки на маечке! Разве это свет новогодних фонариков так мягко выстилает твой взгляд? Или это молочный туман стелется по лощинам дорог?

Только в тумане уже просвечивают росинки грядущей безысходной печали… Может, поэтому милая женщина так грустна? Провидит свое будущее? Оно уже нарисовалось в воздухе?

О, прекрасная женщина в вечере, сотканном из любви, ты успеешь еще напоить мир из рек своего отчаянья, успеешь и луне отдать крик своей безысходности — в тоске по любви!

А пока. А пока…

Женщина двигается мягко, нежно.

И все движения, и взгляды, и слова, обращенные к мужу, — они такие мягкие...

И есть еще корона, и есть еще царство, и есть еще сердце — полное любви.

Но скоро корона с головы упадет…

Может, любовь была не та? Да, не та, не такая! Не настоящая. Не на всю жизнь. Не до конца! Не до края…

 

…К любви так близко подошли

К тому пределу,

Где притяжению земли

Не властно тело.

Ее горячая волна

Нас опалила.

Ее шальная глубина

Нас поманила.

И свет, вливаясь

В бездну ту,

Так преломлялся,

Что я шагнула за черту,

А ты — остался…

 

Нелюбимая

…Ах, бедная ты, бедная!

Всегда в бегах, всегда в погоне — за хлебом ли насущным, за счастьем ли эфемерным, за ним ли — тем «принцем», который принесет и вручит корону, самую желанную и самую надежную — корону своей любви. Не тут ли кроются корни идеи-фикс «хочу замуж»: чтобы решить раз и навсегда проблемы любви и судьбы, удела и полномочий, власти и владений — «короны и королевства»?

Знакомый ловелас однажды удивил признанием:

— Гоняюсь исключительно за замужними женщинами. Они — подсвечены, в них есть любовь, огонь… А одиночки — они погасшие, неинтересные…

Вот так — просто и кратко — подытожил он суть двух главных внутренних женских состояний.

Да. Так и есть: одинокая, нелюбимая — она без внутреннего света, без огня; она погасшая, потушенная... От нее быстро отводят взгляд, как от заброшенного кострища, — здесь был когда-то праздник, а сейчас тут делать нечего, и кострище это не только не притягивает, но грустно о чем-то напоминает. Лучше от него подальше…

Женщина и… женщина.

Две в одной.

Была женщина любимая, а стала…

Женщины любимые и женщины нелюбимые, какие же вы разные!

Женщина нелюбимая — где свет твоей души? Кому он виден? Или он погас вообще?

Вся-то ты какая-то замотанная, вечно куда-то поспешающая, словно в шею гонят или что-то важное сделать не успела… Движения торопливые, порывистые, даже резкие иногда. Голос часто заискивающий, как и смех, который не всегда «впопад». Взгляд неуверенный, прячущийся — в глаза боится посмотреть. И держит себя так, будто надоесть боится — то ли запуганная, то ли затюканная, то ли — все вместе…

Вечно чего-то стесняющаяся, даже себя. Редко уверенная в себе… Она — никому не нужная: за ней нет спины, стены, нет вообще ничего. Какая уж тут уверенность!

Часто неухоженная, недосмотренная, безвкусно и плохо одетая, ибо без внутреннего стимула перестает за собой следить, либо, наоборот, — слишком нарядная и разукрашенная. Без меры во всем, но с вызовом. Или с призывом — заметьте меня, возьмите меня, подберите, полюбите! Мало в ней женского достоинства, тем более того, королевского, которое выделяет женщину любимую из сонма других… Затурканная и задрипанная, даже если и выглядит роскошно.

Неуютная и непристроенная, она, тем не менее, стремится выглядеть независимой и полноценной — напоказ, поэтому всегда наготове имеет замечательную фразу прикрытия: «Я отлично обхожусь одна». Есть и другие компенсационные фразы, чтоб себя успокоить да бдительность окружающих убаюкать: «Мне мужики не нужны, от них одно расстройство». Или: «Я расцвела, когда мы расстались». Но самая коронная фраза — всем одиноким рекомендую: «Я — самодостаточная».

Так расцвела ли?

На самом деле разыгрывается настоящая трагедия, когда женщину бросает ее мужчина, или она его, но… тут без разницы, тут результат: оставшаяся в одиночестве явно сдает позиции. Убивается она и ищет выхода из ловушки судьбы не от хорошей жизни, а от плохой. Не сразу понимает и принимает новую жизнь, которая наступила и в которой все проблемы надо решать самой, и потому решаются они с натугой, долго, несвоевременно, плохо. И нарастает в душе раздражение, агрессия, обида на весь мир. Нелюбимая — она часто злая и недобрая, завистливая и мстительная. Где уж тут быть покойной да милостивой! Такою лишь «коронованные» — лишь королевы бывают!

Но самое ужасное в том, как глубоко она понимает и осознает, что раньше при всех минусах, которые наверняка присутствовали в ее жизни и судьбе, она была счастлива. А теперь — нет!

 

Что такое любовь?

Развод состоялся летом две тысячи седьмого года, а точнее, в субботу 07.07.2007 — и это был день моего рождения... Вообще-то суббота в суде — не рабочий день, но были какие-то переносы из-за праздников, так что суббота стала рабочей…

 

Через год поздним августовским вечером я вслед за Габриэлой выхожу из поезда на маленькой железнодорожной станции в пригороде Болоньи и вижу на платформе на скамейке одиноко сидящего мужчину, который поднимается нам навстречу. Это Отелло, муж Габриэлы, точнее, бывший муж, ибо она с ним развелась лет шесть назад.

«Он тебе изменил?» — говорю я о наболевшем. «Нет». Просто он болел и полгода находился дома и ревновал, ездил тайком к ней на работу в их паб, следил за нею, она засекла его машину… Потом один раз он высказался в резкой форме по поводу того, что его не устраивало, а она ничего не ответила ему сразу. Однако на следующее утро она собрала документы и пошла к адвокату… Продали дом, продали дело, поделили деньги, теперь у каждого из них свой дом…

«Он просто морально устал и высказал наболевшее…» — так оцениваю я ситуацию.

Габриэла молчит.

Сегодня она устроила мне настоящий праздник — свозила во Флоренцию на целый день, мы посетили четыре музея. Однако еще утром под Болоньей ее машина сломалась, хорошо, хоть до станции добрались… Всю обратную дорогу они созванивались с Отелло, он приехал к нам на выручку… Мы здороваемся, Габриэла весело щебечет, небрежно подставляет щечку для поцелуя… Мы садимся с Габриэлой в ее машину и следуем за машиной Отелло к дому механика. В воздухе разлит аромат чего-то прекрасного… Я узнаю сладкий вкус любви на губах…Что же ты, залетная странница, вновь спустилась на мою душу? Каким попутным ветром тебя занесло?

Я провела сегодняшний день в радости! Столько прекрасных впечатлений свалилось на мою голову. И вся я какая-то свежая, чистая. Ели мы сегодня не очень плотно, перекусывали в разных местах, я фрукты с собою брала, сок. Физическая нагрузка хорошо очищает. И потом я довольно-таки долго молитвы в поезде читала — все вечернее правило выполнила и еще кое-что прочла попутно. Короче, на мою очищенную душу, Господь пролил откуда-то немножечко любви. Я еду, наслаждаясь прекрасным вкусом любви, а перед глазами у меня образ мужчины на скамейке… Что-то в нем такое знакомое! Такое неуловимо общее… Ах, да, так Дима меня ждал… Какое-то общее у них с Димой ожидание. То есть, ждали они как-то одинаково. Вот оно что! Общий, единый для всех в мире и для всего мира в целом образ любви, образ всех ее проявлений и воплощений, так сказать.

Мы оставляем машину Габриэлы у механика и пересаживаемся к Отелло, теперь он везет нас домой. Я с заднего сиденья наблюдаю, как они оживленно переговариваются, и мне не хочется вмешиваться в их разговор, мне вообще ничего не хочется — ни делать, ни говорить, — а просто впитывать всем телом и душою то прекрасное, что теплою мглою окутывает меня сейчас. Мне кажется, что в машине стоит густой туман, такой густой, что его можно потрогать рукой, воткни в него ложку — и она будет стоять, не упадет… Густой туман любви. Я в облаке из любви. Теперь уже мне все окончательно ясно и понятно, откуда любовь и чья она!

Мужчина на скамейке. Мужчина, ждущий свою женщину…

— Габриэла, ты знаешь, как сильно тебя любит твой муж? У вас облако любви стояло в машине!

Габриэла опускает голову. Молчит. Еще бы ей не знать! Она бы так не щебетала и щечку для поцелуя не подставляла бы. Если бы ее бывший муж смотрел на нее, как на стенку, как на предмет, не представляющий и не вызывающий никакого интереса…

Утром я проснулась счастливая и чистая. Мне впервые не хотелось молиться. И не нужно было. Любовь Отелло прошлась по всем клеткам тела, по всем порам души и, как губкой, смахнула всю грязь…

Тот, кто любит, — любит весь мир и весь мир спасает, всем помогает…

Любовь реальна, любовь материальна, она предметна, хотя и существует в виде определенной энергетической субстанции. И как всем сущим, ею можно не только обладать, но ее можно, как любую вещь, взять и унести, переместить — в нужное место и в нужное время — похитить, уворовать. Ее можно уничтожить и можно просто потерять.

«Берегите Любовь», — расхожая фраза, говорится часто, но не зря, подумайте об этом. Берегите главное сокровище вашей души, вашего сердца. Охочих до вашей любви и охотников на нее — пруд пруди. Оглянитесь, задумайтесь и… берегите! Не убережете — окажетесь нищими и убогими!

Только я вот свою любовь потеряла уже! Кто поможет мне, кто? Разве только…

Господи, спаси и помоги... Помоги мне, Господи...

Выбар рэдакцыі

Культура

Як у Чавускім раёне праводзіліся святыя вечары

Як у Чавускім раёне праводзіліся святыя вечары

Традыцыя варажыць на нарачонага прыйшла з язычніцкіх часоў.

Грамадства

Мастацкі кіраўнік «Песняроў» пра радасці і складанасці сямейнага жыцця

Мастацкі кіраўнік «Песняроў» пра радасці і складанасці сямейнага жыцця

«Я лічу, што мужчына можа заводзіць сям'ю, калі ў яго ўжо ёсць сваё жыллё або выразная перспектыва, калі яно з'явіцца».

Грамадства

Небяспечныя гульні. На што трэба звярнуць увагу бацькам падлеткаў

Небяспечныя гульні. На што трэба звярнуць увагу бацькам падлеткаў

Днямі суд Першамайскага раёна Мінска абвясціў прысуд удзельнікам вечарынкі, падчас якой 19-гадовая дзяўчына загінула ад ужывання псіхатропу

Эканоміка

Падрыхтаваны праект новага ўказа аб аднаўляльных крыніцах энергіі

Падрыхтаваны праект новага ўказа аб аднаўляльных крыніцах энергіі

Так званая «зялёная» энергетыка ў апошнія гады развіваецца ў нашай краіне хуткімі тэмпамі.