Вы тут

Изяслав Котляров. Пусть забирает кесарево кесарь…


***

Сознание само вдруг подсказало,

а это мудрой мысли торжество,

что нищ не тот, кому досталось мало,

а тот, кому все мало для него.

Богат лишь тот, кто жадности не знает…

Сентенцией о том сужу и я.

Все меньше тело бедное желает

от быта, что живет вне бытия.

Ах, мне б еще уверенности веры —

и был бы не богатством я богат.

«Живи, чтоб ничего тебе — сверх меры», —

подскажет умолчанием Сократ.

Душе своей и я не лучший лекарь,

ведь знаю: все лечения — обман…

Пусть забирает кесарево кесарь,

а Божье — Богу я и сам отдам.

 

 

***

Жизнь тем и своенравна,

что вне дыханья — дух,

что ложь — все та же правда,

но сказанная вслух.

За истиной — любою —

извечный пьедестал.

Обманутый собою

обманщиком не стал.

Страдания — во благо?

Солги себе, солги…

Словами лжет бумага.

Сожги ее, сожги.

Как Гоголь у камина

жег рукопись свою.

Причина — беспричинна,

коль даже ад — в раю.

Что честно — неуместно, —

мне страшно осознать.

А умирать воскресно

не значит — умирать.

Лги о насущном хлебе

и о добре — во зле…

Но вновь земля — на небе,

а небо — на земле.

 

 

***

Догадок не надо и прений —

словесный без адреса пыл…    

Завидовал гению гений?

Но вряд ли он гением был.

Вне жизни, вне смертного срока

суть сущего сущим видна.

А радость? А радость жестока

для тех, чьей не стала она.

Чужая дается напрасно,     

она, как заплата, видна.

Безмолвная зависть опасна.

Кричащая зависть — смешна.

Да, гений во всем гениален.

Он — свет, возвращенный из тьмы…

Смеемся — и смех наш зеркален,

ведь в нем отражаемся мы.

 

 

***

Так хотелось делами деяния,

бытия, отрицавшего быт…

Состраданье сильнее страдания —

снова Ницше меня убедит.

Соглашаюсь, хотя и угрюмее,

а судить никого не берусь.

К покаянью уводит безумие,

но безумьем его же боюсь.

Только бы пред собою не подличать.

Непонятно: лечусь иль учусь?

Все искал себе мыслями подлинность,

а сейчас я — за подлинность чувств.

В ней какая-то детская бдительность, —

да, не скрытая, вся напоказ.

А спасала ведь предусмотрительность

страха рук, страха мыслей и глаз.

 

 

***

Ни врага и ни друга,

и в себе — никого…

Страх — бессилие духа

или разум его?

Не скажи, что отважен,

если выдох, как стон.

Но молчащий вдруг страшен,

а кричащий — смешон.

Слух — то справа, то слева…

Кто там? Эй, покажись!

Избавляясь от гнева,

смейся иль прослезись.

Всё — чего-нибудь признак,

хоть судьба — не в судьбе.

Как признаться, что призрак

не кому-то — себе?

 

 

***

Молчи, молчи, всему душою внемля.

Ни к слову и ни словом не спеши.

Скажи лишь то, чему настало время,

а лучше не скажи, а напиши.

Написанное все же остается,

хоть буквенно молчание хранит.

Написанное все-таки прочтется.

Написанному вечность предстоит,

когда оно прочтенным быть достойно

вне времени и вне земных пространств,

когда оно живет неупокойно

всеобщим постоянством постоянств.

Ищи в себе взыскующего зова.

Скажи лишь то, что скажешь ты один.

Здесь раб тебе — несказанное слово,

а сказанное слово — господин.

 

 

***

Так жизни хочешь угодить,

что ждешь всего тревожно.

Стал осторожнее ходить,

а жить неосторожно.

Вдруг ощутил небесность дна,

и впрямь уже земного,

но отнимая сон у сна,

жизнь пишешь для итога.

А может, смерть, а может, смерть, —

никто еще не скажет.

И надо в истине иметь

лишь то, чем сам ты нажит.

Быть кратким кроткому дано, —

и ты лишь в кротком краток,

хоть осознать не суждено,

что жизнь — судьбе задаток.

 

 

***

Неужели знать не знаешь,

или все-таки таишь? —

что неясно представляешь —

то неясно говоришь.

Есть бессилие незнаний —

ты его не осознал…

Жизнь сама из подаяний

дней, не знающих начал.

Темнота ночного гула,

лунный отсвет бытия…

Мысль в забвении мелькнула,

чью-то истинность тая.

Даже сон и тот, как бденье,

даже память, словно месть…

Жизнь — лишь сон, а пробужденье,

пробужденье — это смерть.

От луны не отвернуться —

дышит мертвенно в окно.

Боже мой, и мне проснуться

в смерть однажды суждено.

 

 

***

Теперь у смерти жить учись,

в себе теряя мир…

«Умри, пока ласкает жизнь», —

сказал Публилий Сир.

И спросит горестно опять,

сомненьями моими:

«Собой не смея управлять,

сумеешь ли — другими?»

Я даже чуждому не чужд.

И слышу голос дальний:

«Коль меньше истинности нужд,

то меньше и желаний…»

А я и грубостью не груб,

когда и свет из мрака…

«Кто понял сам, что очень глуп, —

уже не глуп, однако…»

И не лукавь, и не лукавь,

коль срок уже за сроком.

Чужим пороком свой исправь,

исправь чужим пороком.

Мне эта мудрость помогла,

она как покаянье:

я понял, что не делать зла —

и то благодеянье.

 

 

***

В глазах, сияньем карих,

свои не нахожу,

но с фотографий старых

так молодо гляжу.

И этот взгляд сиянья

из ожившего дня,

как будто в наказанье,

не узнает меня.

Нет истине свободы,

хоть тем иль тем кажись.

Меж мной и мной не годы,

а — прожитая жизнь.

Узнать или узнаться

теперь еще трудней,

чем узнанным остаться

для старящихся дней.

И кто-то — впрямь участлив —

корит меня, корит:

«Покуда жив, ты счастлив», —

мне тихо говорит.

Выбар рэдакцыі

Грамадства

Як у Беларусі трансплантуюць органы

Як у Беларусі трансплантуюць органы

І чаму да нас на аперацыі едуць замежнікі.

Грамадства

Карэспандэнты «Звязды» наведалі «Воўчыя норы»

Карэспандэнты «Звязды» наведалі «Воўчыя норы»

Там адбываюць пакаранне мужчыны, упершыню асуджаныя за незаконны абарот наркотыкаў.

Спорт

Аляксандра Герасіменя: У кожнага свой рэцэпт поспеху

Аляксандра Герасіменя: У кожнага свой рэцэпт поспеху

Аляксандра Герасіменя — сапраўдны баец, а яшчэ — клапатлівая маці і жонка. І проста працавіты чалавек, які не ведае перашкод.