Вы тут

Отказавшись писать ручкой, мы теряем себя для истории


На выходных перебирала в родном доме документы, которые еще не забрала в Минск, спасая от сырости, которая поселяется во всех уголках и щелях за зиму, если в доме никто не живет, и выветривается окончательно только в конце лета. В старом дерматиновом ридикюле времен маминой молодости нашла свидетельства о рождении родителей — тоненькие бумажки с выцветшими чернилами, которые, кажется, сейчас рассыплются в руках, справку о реабилитации расстрелянного в 37-м деда Вальки, которую бабушка получила из КГБ в 67-м, какие-то паевые книжки, которые выписывали родителям в те же 60-е годы уже прошлого столетия. Отдельно, тщательно завернутое в целлофан, лежало письмо. Написанное 7 февраля 1955 года, оно уже потерлось на сгибах, чернила поблекли, но прочесть каллиграфические строчки еще можно.


Это письмо написал мой дед Василий моей маме, когда она была в десятом классе. Дед с семьей не жил: уйдя в 1939 году в армию от семьи с двумя малыми детьми, он на войне встретил другую женщину и остался с нею. Сделал хорошую военную карьеру, после войны помотался по всей огромной стране, наконец обосновался в Днепропетровске. В родную деревню приехал только через шестнадцать лет, когда дети-погодки заканчивали школу. Они, можно сказать, впервые увидели отца, познакомились с ним. Много было эмоцций, причем не только положительных, много было сказано, еще больше — не сказано. Не выдержав этого несказанного, дед уехал из деревни раньше, чем собирался. Больше на родину он никогда не приезжал, но с детьми связь старался поддерживать, даже пытался помочь им устроиться в жизни. Как они относились к нему, практически чужому человеку, бросившему их? Из рассказов мамы я так и не смогла понять, простила ли она. Больше, чем не однажды слышанные от нее слова, сказал этот бережно завернутый в целлофан лист бумаги, исписанный мелким убористым почерком, который она, сама уже почти восьмидесятилетняя, хранила до конца жизни, положив рядом с важными документами.

Оно, наверное, попадалось мне на глаза и раньше, но сесть и внимательно вчитаться в выцветшие строки вышло только теперь, почти через шестьдесят пять лет, когда нет уже на этом свете ни отправителя, ни адресата. В письме том  ничего особенного: видно, что писал человек военный, фразы короткие, выразительные, скупые на эпитеты. Дед пытается еще раз объяснить взрослой уже дочери, как трудно было ему приехать на родину через шестнадцать лет; пишет о погоде — в том году на юге Украины была необычайно холодная зима; советует сыну, как бросить курить (не постепенно, а сразу); обещает похлопотать об устройстве мамы на исторический факультет, а ее брату посодействовать в карьере военного. Никаких особенных признаний или «крылатых фраз», предназначенных для потомков. Но именно эти выцветшие от времени строчки наконец дали... нет, не знание, знание было и раньше, — именно ощущение, что жил на земле такой человек Василий Климович, которого я никогда не знала, потому что он умер задолго до моего рождения, и во мне течет часть его крови.

Стало ли мне от этого ощущения как-то по-другому? Наверное, нет. Просто заполнилась некая лакуна, и это очень важно. Важно — и всё, без объяснений. Как раз тот случай, когда их не надо искать...

Думаю, не ошибусь, если скажу, что в каждой семье есть такие эпистолярные реликвии — пожелтевшие письма из прошлого века, которые писали прадеды и прабабушки с фронта, из далеких поездок, из соседнего города, фотографии с надписями на обратной стороне, где кроме «на добрую память» можно прочесть еще много интересного, открытки, подписанные ко дню рождения тридцать лет назад. Они тихонько лежат где-то в шкафу или ящике стола, в альбоме или в коробочке с документами. Они могут лежать так нетронутыми год, два, пять. Но главное — они есть. Потому что наступает какой-то момент — и ты достаешь эти листки и карточки и, как зачарованный, забыв обо всех делах и заботах, начинаешь их перебирать и перечитывать и не можешь оторваться.  Устраиваешь сам для себя этакий сеанс почти мистической связи с родными людьми, которых нет среди живых, которых ты, может, никогда и не знал, но которые оставили тебе через время и расстояние такие вот материальные свидетельства, что они были на этой земле, что они не исчезли с ее лица бесследно, что они те самые корни, которые крепко держат на земле тебя, рожденного после них...

И не есть ли это углубление — то самое мгновение счастья, которое мы так стараемся поймать в этом безумном мире?

Если да, то не лишаем ли мы этого мгновения и еще какого-то очень важного знания своих потомков? Мы почти разучились, мы не считаем нужным что-то писать ручкой или карандашом на бумаге. На компьютере, конечно, проще — он даже ошибки подчеркивает. Но перечитает ли кто лет через двадцать (про шестьдесят пять даже не говорю) наши пускай себе даже проникновенные фразы и самые умные мысли, отправленные на чей-нибудь e-mail среди сотни других писем? А фото, которые друзья «лайкают» в социальных сетях, а ровно через день забывают о них, потому что появляются новые, найдет ли кто в виртуальном пространстве даже через год?

Не знаю, как вам, а мне такая перспектива почему-то не очень нравится.

Елена ЛЕВКОВИЧ

Загаловак у газеце: Крызіс жанру

Выбар рэдакцыі

Культура

Больш за 100 літаратараў з усіх рэгіёнаў краіны возьмуць удзел у мерапрыемствах Дня беларускага пісьменства

Больш за 100 літаратараў з усіх рэгіёнаў краіны возьмуць удзел у мерапрыемствах Дня беларускага пісьменства

Свята, якое ўжо традыцыйна ладзіцца ў першую нядзелю верасня, сёлета прымае Слонім.

Грамадства

Як працуюць сядзелкі

Як працуюць сядзелкі

Попыт на сядзелак ці медсясцёр, якія могуць даглядаць цяжка хворых людзей на даму, пастаянна расце.

Культура

Алесь Родзім: Рабілі «афармілаўку» для калгасаў, вярталіся ў свае падвалы і працягвалі маляваць

Алесь Родзім: Рабілі «афармілаўку» для калгасаў, вярталіся ў свае падвалы і працягвалі маляваць

Беларускаму складніку Тахелеса прысвечаны арт-фестываль «Міфалагема тысячагоддзя», што адкрыўся ў прасторы Ок16 15 жніўня.