Вы здесь

Актер Виктор Манаев: Жизнь сама по себе является комедией


Почти сорок лет на Купаловской сцене – на актера Виктора Манаева, в ролях которого комедия неизменно переплетается с драмой и трагедией, зрители бегут – только пятки сверкают. При такой популярности – неотъемлемости – перед камерой нашего фотографа Виктор сказал: «Я стесняюсь». Порисовался. Народный артист, лауреат Государственной премии Беларуси, безобидный шутник и просто теплый в общении человек, который в начале года получил специальную премию Президента, рассказал нам о современном отношении к культуре, гастролях Купаловского театра в Советском Союзе и съемках в фильме «Иди и смотри».


– Свою творческую карьеру вы посвятили сцене Купаловского театра, как и Зоя Белохвостик, с которой мы недавно беседовали. Поэтому задам вам аналогичный вопрос: вы никогда не жалели, что, считай, полжизни отдали одной площадке?

– Нет-нет-нет, никогда не жалел, лишь благодарил Бога. Если бы еще отдать, только жизнь коротка. Сколько там – шестьдесят лет, семьдесят, ну восемьдесят, иначе можно было бы и дольше работать. Только начинаешь понимать, что такое театр и актерство, а силы уже не те, как двадцать лет назад.

– То есть сорока лет в Купаловском даже мало?

– Конечно, мало. Это то же самое, если бы вы жили с любимым человеком, а у вас спросили: «Слушайте, не много ли времени вы с ним проводите? Вам не надоело с одним и тем же мужчиной?» Таких вопросов не возникает, когда любишь.

– Когда вы поступали в театрально-художественный институт, в обществе считалось престижным быть актером?

– Вряд ли, я даже слова такого не знал, о деньгах тогда никто не думал. Я не из-за престижа туда пошел, у меня выбора не было, в школе я с третьего класса занимался в драматическом кружке, все знали, что Манаев будет артистом. Первое время я даже не думал, что актер – это профессия. В моем представлении артисты театров – как мы в школе сидели на уроках и в свободное время ставили спектакли – работали в магазинах или на заводах, а вечером собирались и играли. Я не знал, что этому нужно учиться.

– Изменилось ли по сравнению с тем временем, когда вы начинали работать, отношение к театру и в целом к ​​культуре?

– К сожалению, изменились и место, и роль культуры. Тогда люди тоже были небогаты, но отношение к искусству было совсем другое. Не со стороны государства – тут ничего особо не поменялось, а со стороны обычных людей. Еще в мои студенческие времена в гардеробе переодевались, сапоги клали в сумку, а в театральный зал входили в туфельках. Это было как-то необходимо – ходить на спектакли, слушать классику, знать о постановках театра оперы и балета. Сколько мы там пропадали! И на это находилось время, хотя лично я был занят больше, чем сейчас. Как мы бегали на концерты в филармонию, неслись слушать хор Минина. Даже в школе нас не заставляли – мы с друзьями все делали сами. Если мне нравился спектакль в Купаловском, я рассказывал о нем одноклассникам, собирал деньги, покупал билеты по тридцать копеек на бельэтаж, и мы вместе ехали смотреть. Нашим классным руководителем была молодая девушка, хоть и старше нас лет на десять, мы и ее брали с собой. Где-то пять лет назад у нас в Купаловском еще работала кассир Леокадия Иосифовна Сорока – она​​ помнила меня с той поры. А сегодня у людей больше какой-то суеты, озабоченность, причем непостоянным, витает в воздухе. Часто говорят, что нет времени, потому что нужно зарабатывать деньги. Сейчас такая идеология – деньги и деньги, хотя они никогда никого не спасали и на земле не позволяли оставить больше, чем отмерит Бог.

– А как этот переход к другим ценностям состоялся, что случилось?

– Все разрушилось, к определенным вещам было одно отношение – стало совсем другое. В советские времена мы горевали, что закрыты от внешнего мира, а когда занавес рухнул, ничего хорошего не получилось. Ну, поездили, посмотрели, а вместе с этим к нам хлынуло то, что на этой земле, может, и не было нужно. До сих пор доллар никогда не был в центре ценностей, как бы бедно люди не жили. Одна идеология исчезла, пришли другие, все теперь позволено, человек на все получил права. Меня мать воспитывала по-другому.

– Вы сказали, что отношение к культуре со стороны государства не изменилось. А какое это отношение?

– В театре мы всегда ждали улучшений, что будет больше гастролей, на искусство будет выделяться больше денег, придут новые времена и мы наконец заживем. И так уже сорок лет, одни и те же надежды. Ездить стали меньше, хотя даже в советские времена объездили весь Союз. Из Томска ехали в Ялту, Одессу, Львов, были в Архангельске, Мурманске. Мы рассказывали, что есть такая Беларусь, Минск, Купаловский, который действительно считался одним из лучших театров Советского Союза. И нас узнавали: знали, что Купаловский – это театр, где работают Галина Макарова, Стефания Станюта, Николай Еременко. Сейчас говорят, что нет денег. Купаловскому трудно выехать даже в областные центры, мол, там люди беднее и не могут заплатить за билет по минским ценам. Раньше ведь могли.

– Гастроли театра в советские времена были ограничены территорией Союза или вы еще куда-то выезжали?

–  Ездили в Польшу, Болгарию. Гастролей в капиталистических странах особо не помню, но и так было интересно. Представьте себе: приехать на базу атомных подводных лодок в Северодвинск. Мы попали туда в июне, когда там вообще не было ночи, сплошной день. Для нас это был шок, вечер ведь должен быть вечером, а тут солнце не заходит. Однажды я лег днем ​​отдохнуть. Просыпаюсь и думаю, что надо идти на спектакль, а потом смотрю – люди уже завтракают, я все перепутал! Из Северодвинска мы поехали в Киев, где радовались «нормальным» темным ночам. На гастролях в Одессе коллектив театра жил рядом с пляжем «Аркадия», и после спектакля мы шли купаться, покупали ведро помидоров за пять копеек, обсуждали будущее, отмечали дни рождения, мой в том числе... Многое помнится. Труппа была слаженная, потому что мы общались друг с другом не только на репетициях, но и в поездках, было больше человеческих отношений, как в семье. Теперь все такие озабоченные, особенно молодежь, – надо заработать деньги на жизнь, потому что зарплаты артистов оставляют желать лучшего, накормить детей, купить машину, так как скорость стала другой. Мы всегда все успевали и свободного времени было достаточно, по себе знаю, а теперь никуда не успеваешь. Даже ученые говорят, что время сокращается и на то, что раньше можно было сделать за час, сегодня не хватит, скажем, шести.

– Если вокруг так все изменилось, то как изменился Купаловский? Это все еще семья?

– Да, семья, действительно семья, это не для красивого словца. Старшие ушли, теперь у нас много молодежи, но теплые отношения остались, что, наверное, передается от отцов-основателей. В Купаловском всегда на первом месте стояли человеческие ценности. Люди здесь приживаются не только по мастерству, но и по личным качествам. Тем более в нашей работе, где ты должен что-то отдавать, важно, чем ты наполнен. Помните, как Раневской сказали, что она «выплеснулась» на сцене? А она ответила: «Милочка моя, это же не помои, чтобы их выплескивать». Имелось в виду, чем сердце наполнено, то оно людям и отдает.

– Вы известны своими комедийными ролями, а в профессиональных кругах существует мнение, что комедия – один из самых сложных жанров. Что бы вы сказали тем, для кого комедия ­– легкое непритязательное зрелище?

– Комедия – это отпечаток человеческой жизни, которая сама по себе является комедией. Пьесы Антона Чехова, даже если в них нет ничего смешного, все равно комедийные: люди не слышат друг друга, не замечают тех, кого им посылает Бог. Если посмотреть на нас сверху – тоже будет смешно. Мы будто посланы на землю для чего великого, например, чтобы отдать ради кого-то жизнь, а мы суетимся. Времени остается меньше и меньше, а мы все носимся, нам нужно это и то. А может, стоит просто посидеть в тишине?.. Образцовая комедия – «Ревизор» Николая Гоголя, в которой люди приняли пустое за самое главное. Это смешно и трагично. Поэтому, конечно же, настоящая высокая комедия – не просто ха-ха, хи-хи, а сосуществование смешного и трагичного.

– Вы снимались в одном из самых, наверное, лучших советских фильмов «Иди и смотри» Элема Климова. Вы помните эти съемки?

– Конечно. Меня тогда поразило отношение Элема Климова к кино и своему делу. У меня была маленькая роль одного из партизан, фотографа, который должен рассмешить отряд перед операцией. На экране я присутствовал минуты три, но меня вызвали в Москву, я целую неделю жил в гостинице «Мосфильма», куда Климов сам приходил, чтобы отрепетировать мою часть. Он у меня спросил: «Ты сможешь рассмешить триста человек?» – а я хоть и был застенчивым, бодро сказал: «Попробую!» Их надо было на самом деле рассмешить, это были не артисты, а массовка. Целую неделю мы репетировали маленький эпизод, поэтому можете представить, сколько Климов работал с исполнителем главной роли Алексеем Кравченко, в том числе, чтобы у него «крыша не поехала». Снимали под Смолевичами, все было очень натурально. В театре я тогда репетировал «Рядовых» Дударева, а после ехал в «настоящий» партизанский лагерь. Алесь Адамович, писатель и автор сценария, все время был рядом, атмосфера была такая, что никакой игры не могло быть, только жизнь. И вообще фильм, конечно, сильный. Это был ответ Климова на сериал «Семнадцать мгновений весны», где фашисты – умные и чистенькие. От картины все были в шоке, особенно, говорят, в ФРГ, где молодые немцы после просмотра спрашивали у родителей, почему они скрывали от них такую ​​правду.

– На ваше мировосприятие заметно влияет религия. Что вера дает вам в жизни?

– Она дает самое, наверное, важное –  саму жизнь и ее смысл, понимание, ради чего жить и заниматься своим делом. Когда знаешь, что твоя душа бессмертна, ты, конечно же, задаешься определенными вопросами. Есть такое утверждение: чтобы выполнить свою роль на земле, нужно построить дом, посадить дерево и вырастить сына. А есть люди, которые по определенным причинам не могут родить ребенка, – и что, смысл жизни исчезает? А дерево посадить? – как раз здесь недалеко стоят деревья, на которых фашисты вешали партизан и подпольщиков. Кто-то же их посадил... Ну а дом – можно и публичный дом построить. Как раз театр может помочь найти смыслы, тут ты понимаешь, что важны не только твои переживания. Гоголь говорил, что театр – ступенька к подлинной духовности, он может поднять человека над материальным. А Гоголя или, скажем, Достоевского вообще нельзя представить без веры, их творчество на ней базируется. Правда, смысл искусства может быть и разрушительным, хотя в таком случае это не искусство. Талантливый ученый может изобрести атомную или нейтронную бомбу, а талантливый автор – пробудить низкие чувства. Или, наоборот, поднять душу и сердце к небу. Вера кроме того дает понимание, что за каждое слово придется дать ответ – персонажем ты его произнес или самим собой.

– Значит, есть вещи, которые на сцене вы не сделаете?

– Конечно, и я призываю тех, кто занимается искусством, быть очень бдительными. В Евангелии сказано, что «соблазны не могут не прийти в мир, но горе тому, через кого они приходят». Надо помнить, что мы за все ответственны, и руководствоваться мыслью, а станет ли кому-нибудь лучше и легче оттого, что мы рядом.

Беседовала Ирена КОТЕЛОВИЧ

Фото Татьяны ТКАЧЕВОЙ

Выбор редакции

Общество

Когда человек становится книгой. Что такое «Живая Библиотека»?

Когда человек становится книгой. Что такое «Живая Библиотека»?

Рассказы в «Живой Библиотеке» всегда запоминаются «читателям», так как «книга» — сам человек с неповторимым жизненным опытом, своим образом жизни ...

Общество

Какими путями будет развиваться зеленая экономика?

Какими путями будет развиваться зеленая экономика?

Элементы «озеленения» экономики включают в себя электротранспорт, городскую мобильность, умные города, органическое сельское хозяйство и экологический туризм.

Культура

Эхо «Славянского базара»: чем запомнился 28-й по счету художественный форум

Эхо «Славянского базара»: чем запомнился 28-й по счету художественный форум

За фестивальную неделю в Витебске прошло без малого две сотни событий.