Вы здесь

Фронтовой повар о том, чем кормили красноармейцев


Чем кормили красноармейцев на фронте и было ли место для любви под бомбежками

Вместе с корреспондентом «Звязды» ветеран Великой Отечественной войны фронтовой повар Анна Воронова вспомнила про самые счастливые и самые горькие моменты жизни.


«Умирать так вместе»

Как раз над столиком, за который мы с Анной Прокофьевной садимся пить чай, висит небольшой рисунок в рамке. На нем украинская хатка-мазанка утопает в высокой траве, под окном кудрявится молодая березка.

— Ваш дом? — спрашиваю.

— Я там родилась в 1925 году. Деревня Даценковка, что в Сумской области, — объясняет женщина. — Раньше, когда здоровье позволяло, я достаточно часто выступала перед школьниками. Рассказывала, кстати, не только о войне, но и о том, что было до нее. Молодым полезно послушать о жизни без телефонов и электричества. Мы были первым деревенским поколением, которое в обязательном порядке учили грамоте. Зимой я бегала в четырехлетку босиком по снегу. После окончания все лето ежедневно рвала по два мешка крапивы голыми руками — лишь бы кабанчика откормить, продать и купить пальто. Без него в семилетку мать бы не пустила. А мне так хотелось, там такая учительница была! Образованная, мудрая. Я все детство мечтала быть на нее похожей. Во время голодомора (массовый голод в Украине в 1932—1933 годах. — Авт.) мы, дети, ели только в школе. Мамочки по очереди готовили нам жиденький суп из того, что могли найти. После обедов учительница говорила: «Когда придете домой, а родители ничего поесть не дадут, не плачьте, лучше ложитесь спать. Вы же сегодня поели, этого маленькому организму на три дня должно хватить». Через много лет я поняла, что именно вера в лучшее, позитивный настрой нас и спасли. В те годы многие умирали не только от голода, но и от страха. Боялись до смерти в буквальном смысле...

В 1941-м пятнадцатилетняя Аня Лобанова, закончив семилетку, направилась к старшей сестре в Ворошиловград (ныне Луганск). Планировала продолжить учебу: не покидала мечта стать учительницей. Возможно, так бы оно и было, но пришла война. Анна Прокофьевна хорошо помнит 22 июня. Накануне в ее жизни случилось очень важное событие — первый поход в фотосалон. Напоминание о том дне и сейчас висит на стене в квартире ветерана. На черно-белом снимке — девушка-подросток. Ясный взгляд, светлые ленты в косах, вся жизнь впереди.

— Не верится, что это я, будто стесняясь, отводит глаза женщина. Тогда я впервые узнала о существовании Брестской крепости, да и о городе Брест (географию в школе преподавали хорошо, просто в деревне не было ни одной карты). Казалось, что это так далеко и до нас немцы просто не смогут добраться. Однако телеграмма от мамы насторожила: «Возвращайся домой. Умирать так вместе». Она чувствовала, что нас ждут большие испытания. Но я не поехала.

В августе 1941-го Анна, ее сестра и трое детей выехали в Казахстан. Душный, темный эшелон. Вокруг много детей, которые оказались в эвакуации.

Помню, на вокзале в Алма-Ате объявляли: «Прибыл поезд. Просим забрать детей. Их родители живы, они отстали в пути». За час малышей разбирали казахстанские семьи, потом подходил следующий эшелон, — рассказывает женщина.  Для нашей большой компании место нашлось только в деревне.

Я работала в колхозе, сестра сидела с детьми. В непогоду даже успевали вязать рукавички и носки, которые отправляли на фронт. Жилось неплохо, но через некоторое время дети начали болеть. Решили ехать обратно. Думали, пока доберемся, война закончится. Москву же отстояли! Так и доехали до Белгородчины, через которую отступали наши войска.

«Шрапнель», она же «бронебойно-зажигательная»

О товарищах из своего батальона Анна Прокофьевна вспоминает, беря в руки пожелтевшие фотокарточки и зачитанные до дыр письма.

— Шестнадцатилетняя девочка пошла кашеварить на фронт — сегодня это звучит странно, а тогда мы мечтали помочь чем-нибудь армии. Я сначала выходила на ремонт дорог, по которым отступала наша техника. Как-то увидела объявление о наборе поваров и поняла — вот мой шанс. Опыт работы на полевой кухне был: в Казахстане мы по очереди варили обеды, убирая хлеб. Поэтому, когда сестра эвакуировалась второй раз, я пошла в 123-й отдельный автотранспортный батальон, который обслуживал аэродромы. Сначала вольнонаемной, меня даже в список не вносили. Думали, временно кашку поварю, устану и уйду. А я взяла и до Берлина через Сталинград дошла! — смеется Анна Прокофьевна. — Первые месяцы были спокойные. Стреляли, конечно, но где-то далеко. Я даже начала думать, что война — это не так уж и страшно. Стоял июль 1942-го, мы находились у самого Дона...

Тогда она даже представить не могла, что окажется в самом аду во время боев за Ростов-на-Дону, а сегодня вспоминает пережитое спокойно, без слез.

— Немецкие самолеты, не жалея боеприпасов, посыпали нас ими через каждые 15 минут. Не скроешься, не беги... Когда в очередной раз мы с напарницей Машей бросились на землю, мне показалось, что по мне «кто-то пробежал», задев голову. Всё успокоилось. Поднимаю глаза и вижу застывшее лицо подруги: рот открыт, глаза не мигают. Что случилось? Через мгновение чувствую, что по лбу течет кровь и медленно капает на мою гимнастерку. Больно? Страшно? Нет. Я тогда думала об испорченной форме, наклонялась к воде отмыть кровь. Смотрю — мои косы поплыли. Вот это меня напугало. Оказалось, осколок рассек одну косу, прошел через вторую и засел в голове. Как мне повезло, что я прятала волосы под береткой! Это меня и спасло.

Анне Прокофьевне посчастливилось попасть в автотранспортный батальон (а не артиллерийский или танковый, которые постоянно были под обстрелом). Тем не менее враг постоянно старался зацепить шоферов. «Водители в Красной армии были большим дефицитом. Немцы это знали и старались их «убрать». Если сверху стреляли, то в кабину метили». На этом фоне молодой повар и училась готовить на сотню-другую голодных ртов.

— Когда меня привели знакомиться с поваром (настоящим, с соответствующим образованием), он был настолько выработанный работой и усталый, что даже стоять сам не мог. Поэтому первую «солдатскую кашу» пришлось варить самостоятельно. Поставили передо мной мех: перебирай. Я аж обомлела. Вспомнила, как дома мать давала стакан с зерном и надо было отделить пшено от проса. Полдня мучилась, а тут целый мешок! Увидев мое испуганное лицо, меня «успокоили»: «Пошуруй руками, чтобы мыши повыскакивали». Я от этих слов еще больше напряглась, — снова улыбается Анна Прокофьевна. — Каша в тот раз удалась добротная. Доктор похвалил, ребята ели так, что за ушами трещало. Неладное наш повар заметил, когда бойцы начали просить добавки. «Перловку давали три раза в день, все ее чуть в себя запихивали. А тут — добавки!» Посмотрел повар на провизию и все понял: я бросила в кашу все масло, что было. Нам за тот просчет потом еще несколько месяцев не добавляли продуктов. Зато шоферы всю войну спрашивали: «Аня, ну когда ты сваришь нам такой обед, как в первый раз?»

Фронтовой повар — это когда ты не только у огня с утра до ночи стоишь. Твоя задача — дрова заготовить, воду найти и очистить (брали мы ее из рек, озер, болот, канав и даже луж), кроме того, выкопать себе оборонительный окоп. Рабочий день обычно длился около двадцати часов, а было, что и все двадцать четыре. Спали сидя на стуле, положив голову на спинку.

— Блюдо из перловки бойцы называли «шрапнель», или «бронебойно-зажигательная», из проса — «блондинка», или «строевая». Готовили мы также из гороха и овсянки, привозили со склада консервы и мясо. Но были дни, когда готовить приходилось буквально из «ничего». Берешь ведро и выходишь «в народ»: кто сухарь или картофелину бросит, кто гороха отсыплет, у кого концентрат пшена остался.

Любовь, достойная кинофильма

— С мужем тоже на фронте познакомились? — спрашиваю, глядя на многочисленные портреты Василия Воронова, которые женщина раскладывает передо мной.

Анна и Василий в первые годы совместной жизни...

— Нет. Наша история любви началась до войны, — голос Анны Прокофьевны становится загадочным, а в глазах появляются искорки. — Помню, как будто это было вчера: я приехала к сестре в город Сумы и вышла прогуляться с ее годовалым сыном. Одна незнакомая улица, другая, сама не знаю, как оказалось во дворе среди разговорчивых детей и девушек. Вдруг вышла из дома женщина в возрасте с фотографиями: «Люди, посмотрите! Васько мой какой стал». Снимки переходили из рук в руки, дошел один ко мне. Как глянула — так сразу и влюбилась. Молодой, красивый. Глаз не оторвать. Вскоре мой племянник заплакал, я отошла на минутку. Когда вернулась, женщины уже не было. Как ее зовут? Куда нести фотографию Васи? Неизвестно. Так у меня эта карточка и осталась. Я не знала ни его фамилии, ни возраста, ни адреса.

Разве же могла девочка представить, какие неверояные, не подчиненные никакой логике события ждут ее впереди?

— Теперь ни один фильм о войне не обходится без любовной линии. Однако в реальности никакие шуры-муры не допускались. Были у нас двое — муж и жена. Три года скрывали и о своем браке никому ни слова. Пока она не заболела малярией. Собрались комиссовать, и тут раскрылась ее беременность на первых месяцах. Ой, какой поднялся шум! Такой стыд для батальона! Пришлось парочке признаться, кем они друг другу на самом деле приходились. Или еще случай. Как-то к комиссару Кузнецову приехала жена. Только он ее приобнял, это увидели другие: «Кто такая? Жена? Где документ? Нет? Под арест». А когда действительно подтвердилось, что они муж и жена, — руководство сразу же их по разным частям развело. Война есть война.

Однако чувства и устремления молодых пылких сердец никто не отменял. К самой Анне Прокофьевне бойцы «сватались» постоянно.

— Я всех посылала к черту без разбора. Однажды мой грубый ответ услышал комсорг и такой «прочухрай» мне устроил: «Ты думаешь, парню легко в любви признаться? Три слова девушке — это сложнее, чем в штыковую атаку идти». Он же меня и научил отвечать всем, будто у меня жених уже есть.

У меня как раз была фотография незнакомца в буденовке,— на минутку женщина замолкает, припоминая прошлое. -— И вот, когда во время войны ехала домой в отпуск, то проезжала через Сумы. Там на вокзале меня остановила женщина: «Не слышали ли вы чего про Васю Воронова?» Слышать я не слышала, но посоветовала женщине написать своему сыну письмо, если есть адрес. «Сама не напишу, грамоты не знаю. Поможешь? Я тебе чаю заварю». Она была такой настойчивой, что отказаться я не смогла. Только мы переступили порог ее квартиры, у меня подкосились ноги. На стене висел портрет того самого Васько, в которого я влюбилась перед войной по фотографии. Наплакались мы тогда с его мамой, повспоминали мирное время, а потом и письмо ее сыну написали. Внизу указали, что известие от мамы писала землячка Аня.

Переписка длилась между Василием и Анной три долгих года. Письма от любимого Васи — самые дорогие для нее. Жалеет только, что не сохранились самые первые. Их писали на полях газет — вот где каждое слово было со смыслом! Учись, молодежь! Это вам не сообщения в «телеграме» строчить.

— Василий приехал в отпуск только в марте 1947-го. Первое, что я от него услышала: «Где же ваши косички?» Знал ведь меня только по фото. А я как раз к Международному женскому дню обрезала волосы, тогда так модно было. Тем не менее знакомство состоялось. Сходили мы в кино, потом в театр, на танцы... Одним словом, последний день перед отъездом подкрался незаметно. Тогда любимый и пригласил меня в загс.

— Свадебное платье помните?

...через 61 год вместе.

— Какое платье, деточка? Я расписывалась в Васиных сапогах. Он приехал в новеньких хромовых, мне их и отдал. Ведь все, что имела я, — кирзовцы 43-го размера, при том что мои ноги — 35-го. Зимой запихивала внутрь бумагу, тряпки, летом бегала босиком... Ой, всякое было. И тяжело, и страшно, и больно. Но вместе, душа в душу,
61 год шли по земле,— признается ветеран, и, чтобы не заканчивать разговор на грустной ноте, признается: —  Знаете, Брест для нас с Васей — самый любимый город. Стал им еще тогда, когда мы проезжали через него, возвращаясь из Германии, где муж служил, домой. Даже ходили здесь в парк и бросали пятаки в фонтан, чтобы вернуться. Как только Василий ушел в отставку— мы без раздумий переехали в город над Бугом. Хорошо тут!

Анна КУРАК

Фото автора и из архива героини

Минск — Брест — Минск

Выбор редакции

Здароўе

​Белорусские производители зубной пасты раскрывают секреты

​Белорусские производители зубной пасты раскрывают секреты

Как и из чего делают продукт и что особенного есть в новой пасте «только для своих».

Общество

Истории из жизни Калининграда - самого «прусского» города восточной соседки

Истории из жизни Калининграда - самого «прусского» города восточной соседки

«Город — это русский немец, оторвавшийся от исторической родины».

Общество

Житель Жодино Геннадий Пузанкевич доехал на велосипеде из Беларуси до Владивостока

Житель Жодино Геннадий Пузанкевич доехал на велосипеде из Беларуси до Владивостока

Он каждый день старался преодолевать не менее ста километров.