Вы здесь

Александр Финский: В монументальной скульптуре предсказуемость необходима


Белорусский скульптор Александр Финский известен своими работами не только в Беларуси, но и за рубежом. Созданные мастером композиции нельзя отнести к какой-либо определенной тематике, у них есть ссылки к различным видам искусства, различным историческим периодам, различным социальным явлениям. В числе наиболее знаменитых скульптур, украшающих и столицу, и другие города Беларуси, — мемориал «Яма. Минское гетто», мемориальный комплекс «Красный Берег», памятники Адаму Мицкевичу в Минске и Симеону Полоцкому в Полоцке, знаки «Нулевой километр» на Октябрьской площади и «Белорусам зарубежья» на берегу Свислочи столицы. Несколько десятилетий Александр Финский успешно работает не только как скульптор, но и как педагог: в родной Академии искусств он преподает более 30 лет. Есть что вспомнить и о чем поразмышлять…


— Александр Михайлович, нельзя не спросить: с чего все начиналось?

— Рос в деревне, родители — медработники, папа от природы хорошо пел, играл... Я сам с детства и до сих пор люблю музыку (особенно классику и джаз) и считаю ее самым большим искусством. Кстати, у меня жена и сын — музыканты. Однако с детства я рисовал. Как только находилась свободная бумага, то сразу раскрашивалась. Хотя сейчас жалею, что не продолжил заниматься музыкой, потому что не любил нотную грамоту. Пусть бы и не был профессиональным музыкантом, однако мог бы заниматься для себя. Это было бы отличное дополнение к основному творчеству. Искусство — процесс живой и незамкнутый... Мне кажется, что мы, к сожалению, разобщены — писатели, музыканты, художники — каждый сам по себе. Отсутствуют общие площадки, представители различных видов творчества существуют в своих вселенных, не пересекающихся.

— В последнее время ваше имя нечасто встречается на страницах СМИ и в пресс-релизах выставочных проектов...

— Где-то до 50 лет я повсюду «светился», но сейчас это не по вкусу. Если раньше считал, что у меня еще много времени и можно тратить его бездумно, что, как правило, и происходило, то сегодня понимаю, как его мало. Стараюсь концентрироваться, ведь интересных нереализованных идей хватает. К тому же период монументального творчества занимает довольно много времени, но не очень много дает взамен, а иной раз даже отнимает. Часто возникала необходимость угождать, что объяснялось системой Советов, в которой я долго работал и в итоге понял: они нечасто приносят пользу. Несовершенную работу могут «вытянуть», а хорошую — уничтожить, особенно если возникают вопросы с финансированием. Это настоящее удешевление идеи и мысли, направленных в вечность. Каким мы сегодня видим тот же потрясающий гармоничный Санкт-Петербург, созданный буквально за полтора века? Думаю, в свое время вопрос нехватки средств там не стоял, хотя, разумеется, были расходы другого порядка. Проблема реализации идеи очень сложная.

— В трудных ситуациях архитекторы чаще помогают или мешают?

— Они такие же, как и мы. Могут ошибаться. Вообще же скульптор и архитектор — тандем, который должен быть неразрывным. Художнику необходим свой архитектор, и тогда есть шанс, что получится серьезная работа, ведь каждый понимает друг друга. Настоящий авторский коллектив — это единомышленники.

— С каким авторским коллективом работалось легче всего? Кажется «Красный Берег» создавался в благоприятной атмосфере...

— Леонид Левин (архитектор и руководитель проекта — прим. авт.) — был, во-первых, человеком опытным, а во-вторых, настоящим режиссером, способным ради определенной идеи сформировать коллектив. Это уникально — в творческом плане он давал мне полную свободу, а не диктовал. Возможно, это была такая степень доверия, возможно, он понимал, чувствовал меня, хотя мы принадлежали к разным поколениям. Кстати, вместе со мной в институте учился Валентин Занкович, который на тот момент уже был лауреатом Ленинской премии, но решил стать скульптором. Именно у него я многому научился в архитектуре. С другом архитектором Георгием Федоровым мы работали над памятником Адаму Мицкевичу. В результате получилась органическая работа, ведь архитектура и скульптура являются одним целым. Много лет я работаю с Арменом Сардаровым, с которым мы хорошо понимаем друг друга, и это гарантия нашей успешной работы. Вообще же все устремления и усилия были для того, чтобы идея прозвучала и не имела слабых мест, ведь скульптура — вещь круглая и должна работать со всех сторон. Между тем далеко не все скульпторы с образованием могут создать действительно круглую скульптуру, где каждая точка работает на развитие идеи в пространстве и отсутствует случайное. Это самое сложное. Необходимо думать и представлять — формировать пространство. Не только объем есть скульптура.

— Приведите, пожалуйста, позитивные примеры в Беларуси.

— Могу вспомнить свое: «Яма». Уникальная работа, работающая со всех сторон, включая верх. Главное было изобразить ритм, передать общее настроение, не упираться в детали, а создать цельную композицию, своеобразную музыкальную тему, которая бы зазвучала. Это моя удача и одновременно одна из сложнейших задач. Работал над этим сюжетом всего лишь более года, однако условия были очень непростые. А касалось это прежде всего финансирования, которое в тот период было слабое, и Левин (архитектор и руководитель проекта — прим. авт.) добывал деньги от еврейских диаспор. Позже с этими диаспорами ему приходилось бороться насчет образности, ведь их представители считали, что, согласно определенным традициям, никаких фигур не должно быть, хотя мы убеждали — это тени. Помог авторитет Левина. С «Красным Берегом» также неоднократно возникали различные проблемы, однако в итоге Леонид Менделевич согласился на мой вариант. Некоторые соратники хотели цепляться к каким-то деталям, однако заказчица, которая не разбиралась в нюансах искусства, посчитала работу «гениальной». А это самое главное. Искусство может быть для искусства. Однако монументальное искусство — не самодовольство. Разумеется, можно создавать что- то для узкого круга — поиграть формой и я люблю, но важнее, чтобы форма рождалась как результат идеи. Андрей Бембель говорил: не надо делать много, хватит несколько работ, которые останутся в истории и станут классикой.

— Кстати, а кого считаете своим учителем в искусстве? Кого вспоминаете чаще? Известно, что вас поддерживал Анатолий Аникейчик...

— Вспоминаю Леонида Давиденко, который был хорошим учителем и соратником и в творчестве, и в жизни. Он был приятным и нежным человеком, очень хорошо ко мне относился. Вспоминаю и первого учителя Бориса Лазаревича, который преподавал лепку в школе (сегодня Гимназия-колледж искусств имени И. В. Ахремчика — прим. авт.). Из этого предмета потом и возникло скульптурное отделение. Он не стал знаменитым скульптором, но был великолепным педагогом, много сделал для учащихся.

Я бы не назвал Аникейчика учителем для меня — скорее судьбоносным человеком. Когда я заканчивал художественную школу, а это был первый выпуск отделения скульптуры, на защиту дипломов пришли Аникейчик и Бембель. Анатолий Александрович оценил мою работу и сказал, что если такой диплом сделаю в институте, это будет то, что нужно. Я не растерялся и ответил: «Так может мне не надо в институт идти?» Он рассмеялся и сказал: «Ну-ну, давай-давай...» Когда поступал в институт, он уже был настроен серьезно: поступало 36 человек, а набирали 6. Пришел как профессор, когда сдавали композицию, хоть и не принимал этот экзамен, походил, посмотрел... Потом подошел ко мне и похлопал по плечу, мол, молодец. Разумеется, не каждый получал такое внимание. Видимо, не зря я сегодня сижу в его мастерской, хотя почти выбрался из нее — работаю не в Минске, на родине (Пуховщина — прим. авт.), на природе, как и должно быть. Большую часть пространства отдаю молодым творцам. Только судьба так сложилась, что и мемориальную доску, и надгробный памятник делал Аникейчику я.

— Вы потихоньку отходите от монументального искусства. Почему?

— Возможно, понял: там мне не дали обнаружить то, что могло быть интересно, заветно. Проявляется накопление невысказанности. Сейчас привлекают небольшие работы.

Готовлюсь к персональной выставке, где, кроме скульптур, хочу представить и графическую серию, опосредованно затрагивающую тему войны. Не прочь был бы представить скульптурную серию, посвященную белорусским поэтам разных эпох. Между тем стараюсь заниматься деревом — белорусским материалом, который, кажется, у нас забыли. Тот же Леонид Давиденко горячо любил дерево, чувствовал его пластику. Материал живой, он не любит пафоса и к тому же не дозволяет тиражировать — это уникальные произведения.

— Можно заметить, что на протяжении многих лет творчества вы не концентрировались на определенном материале...

— Материал — это соавтор, дающий пластическую возможность. И у каждого свои выразительные средства. Однако ситуация может развиваться по-разному: бывает, что на стадии замысла возникает мысль о необходимости того или иного материала, а случается, что в процессе работы находится другое решение, тогда отказываешься от ранее выбранного. Если художник не копиист, а творец, то это бесконечный и порой непредсказуемый процесс, хотя именно в монументальной скульптуре предсказуемость необходима.

— Сожалеете о создании или неудачном воплощении какого-либо образа?

— Случается, что-то хочется переработать, а время вернуть невозможно, к сожалению. Временные виды искусства — балет, пение, театр — позволяют исправить ошибки. В скульптуре это не позволено. Но без самокритики нельзя. Я, например, остался не очень доволен скульптурными композициями для оперного театра, которые, считаю, должны были быть меньшими по размеру.

— Какие тенденции подмечаете в современной художественной жизни?

— У художника всегда есть естественное желание заявить о себе, однако вместе с тем многие начинают хитрить. Таких называют интерпретаторами. Их стремление быть модными приводит к потере самих себя, они перестают понимать, где собственные рассуждения, а где заимствование. К тому же очень не хотелось бы, чтобы современный творческий процесс превратился в сплошную коммерциализацию, когда необходимо быть успешным и продаваться. Мне кажется, сегодня и искусствоведы не стремятся глубоко вникнуть в тот или иной процесс развития искусства. Отчасти они снимают сливки, рассуждая о конкретных явлениях и событиях. Проанализировал ли кто-то сегодня происходящее, что есть современная художественная жизнь? А процесс интересный, в него необходимо углубляться, многое зная и понимая. Ведь критика — вещь серьезная. Главный постулат медицины — не навредить — касается и критики. Автор многочисленных книг по истории русского и советского искусства Алексей Федоров-Давыдов писал, что настоящий искусствовед не констатирует факт, он открывает художника. И главное, что должен делать критик, на мой взгляд, — это искать.

— На что обращаете внимание учащихся?

— Я всегда говорю студентам, особенно первокурсникам: «усвоите: вы на этой земле не первые и, надеюсь, не последние». Необходимо помнить сделанное предшественниками, относиться к этому уважительно, хранить для последующих поколений. Кстати, меня удивляет, когда начинают разграничивать, где искусство современное, а где несовременное, где настоящее, а где чушь. Это, как говорят, прерогатива времени. Представляю: если природа — лаборатория, которая работает миллионы лет и никуда не спешит — после каждой «модернизации», создания нового вида уничтожала бы старый? Разумеется, что-то исчезает после, но ко времени существует рядом, параллельно. Этому нужно учиться и художникам, ведь мир от разнообразия становится только богаче.

Евгения ШИТЬКО

Фото Евгения ПЕСЕЦКОГО

Выбор редакции

Общество

Приемная кампания: кто штурмовал вузы? Рекорды и антирекорды

Приемная кампания: кто штурмовал вузы? Рекорды и антирекорды

В БГУ 82% зачисленных на первый курс набрали 300 баллов и более.

Калейдоскоп

Состав для дачника. Советы от практиков, как лучше сохранить урожай на зиму

Состав для дачника. Советы от практиков, как лучше сохранить урожай на зиму

Советы от практиков, как лучше сохранить урожай на зиму.