Вы здесь

Михаил Заборов: «Историческая и генетическая память проявили себя в его картинах».


В истории белорусского искусства фамилия «Заборов» известна почти 100 лет — с того времени, когда свои первые рисунки стал делать Абрам Борисович Заборов, в будущем известный художник в БССР, член союза художников СССР. Но вознес фамилию на олимп мировой славы его старший сын Борис Заборов. Художник, который покорил Париж в конце ХХ века и создал свой стиль, когда, казалось, в живописи было уже все и что-то новое предложить сложно.


Скульптура «Брат» М. Заборова.

В эти дни в парижской «Галерее Валуа» проходит посмертная выставка художника, чей путь начинался в Минске. Еще при жизни он приезжал в родной город с большой выставкой, будучи всемирно известным художником, преподнес щедрый подарок Национальному художественному музею Беларуси. Был рад вернуться в город, где получил первые уроки рисования, первые творческие впечатления, первый успех.

Свидетелем этого был его брат Михаил, который тоже с детства был приобщен к творчеству, начинал учиться в белорусском театрально-художественном институте, но позже стал заниматься философией. Правда, творческие гены напоминают о себе: например, через желание делать скульптурные портреты, в одном из которых легко узнать черты Бориса. «Лепил по фотографии, еще при жизни брата», — признается Михаил Абрамович. Братья в определенный момент разъехались по разным странам, но семья, общие корни и воспоминания сыграли свою роль в жизни каждого, считает Михаил Заборов.

— Отец, наверное, повлиял на выбор профессии детей? Ведь и вы и Борис еще в детстве познакомились с искусством. 

— Я не помню, чтобы папа направлял или навязывал нам свое решение. Мама писала в воспоминаниях, что отец до войны работал в квартире, где у него была комната — своеобразная мастерская, и он создавал там свои картины. А Боря в свои два года подражал всем движениям папы. Тогда все и зародилось: малышу хотелось стать художником как его папа, и лучше папы, Чего он и достиг. Это была его детское желание — подражание, соревнование с отцом. Так что он выбрал свою профессию сам. В отличие от меня, у Бори не было сомнений, что он будет художником. А когда он повзрослел, для него уже был идеалом не папа, а великие художники.

Сказать, что он учился у отца, довольно трудно, желание стать художником он унаследовал от отца, но конкретной учебы, чтобы отец занимался им или что-то преподавал, я не помню. А вот мне папа иногда давал какие-то советы. Потому что я поздно решил идти по стопам отца и брата, попытался рисовать с натуры, и почувствовал, что мне это чуждо. Большую роль в детском развитии Бори сыграл Сергей Петрович Катков, который руководил детской студией во Дворце пионеров и школьников. Это был добряк, он всех принимал, всех хвалил, в том числе и меня. Но я там по сути не занимался.Боря же занимался с большим увлечением. 

Дальше он пошел по стандартному пути, закончил Минское художественное училище. Надо сказать, когда он учился, мне казалось, что на их курсе были студенты даже более талантливые. Но, возможно, у них не было такой амбиции как у Бори — стать великим художником? Не знаю. 
Обо всем этом Боря не говорил прямо, но я его амбицию чувствовал. Нет солдата, который не мечтал бы стать генералом. И в искусстве это важно. Кстати, поступать в Ленинград я поехал первый — тогда туда ехали со всех концов Советского Союза, они были интернационально настроены и выбирали талантливых людей. В Академию имени Репина в Ленинграде меня не приняли, но Боря все же добился своего, поступил, несмотря на высокий конкурс. Так попал он в интеллектуальную элиту, чему был очень рад. А с третьего курса перевелся в Москву, потому что женился. Жена не могла быть в Ленинграде, и он с большим трудом добился перевода. Он всегда добивался, чего хотел — это было в его характере. 

— Ваше детство было прервано войной. Как ваша семья переживала это время, повлияло ли оно на ваш характер? 

— Мы чудом спаслись в первые дни войны. И мы всегда объясняли это Божьим произволением. Дело в том, что за несколько дней до войны мы с мамой поехали на дачу в Логойск. Если бы не Логойск, мы бы точно не выжили. Потому что выбраться из Минска уже в первый день войны не было никакой возможности. Отец — а он мирно трудился в Минске — не нашел ничего лучшего как, ночью пойти в Логойск пешком из Минска, это километров 30-40. И по дороге он встретил мою тетку, мамину сестру. Она тоже не нашла ничего лучше, как уходить пешком. А если бы мы, дети, оставались в Минске, то конечно не смогли бы пройти эти 40 километров. Утром следующего дня отец пришел в Логойск, но был приказ всем военнообязанным мобилизоваться в 24 часа. И вот утром мы всей семьей направились к военкомату, по дороге видели воронку от бомбы, я спал крепко, ночной бомбежки не слышал. Пришли к военкомату, а он уже закрыт, никого не принимает — нужно было ехать в Борисов. А как туда добраться? И тут нас спас случай и папина смекалка. Перед военкоматом стояли два пустых грузовика, папа сразу понял, что в один складывают документы военкомата. А другой, видимо, оставался для семей сотрудников. Отец сказал маме, чтобы она быстро бежала и взяла самое необходимое, а мне и Боре — мне было 4,5, ему 6.5 лет — поручил залезать в машину первыми, чтобы посмотреть, не прогонят ли нас. Не прогнали, вскоре стали собираться женщины с детьми и клунками, и мы тронулись. Так мы доберемся до Борисова, а потом с неимоверными приключениями долгими месяцами будем ехать и ехать на восток... Отец высадился в Орше, там жили мамины родители, но их он уже не застал, там мобилизовался, прошел всю войну с первого и до последнего дня... 

Но именно военкоматская машина нас спасла, никакого другого транспорта не было. До Борисова мы ехали по лесной дороге, постепенно за нами выстроилась колонна машин. Пролетали немецкие самолеты, нас не бомбили. Но каждый раз при звуках летящих самолетов поступала команда всем разбегаться по лесу. Солдаты рубили елочки и накрывали машины. Уже к ночи мы добрались до Борисова. В сам город машину не пустили, к вокзалу мы пошли пешком, хорошо, что было недалеко. Там нас погрузили на открытую платформу товарняка. Мы уже выехали на мост через Березину, как появились два «Мессершмитта». Сначала они бросили осветительные ракеты — стало светло, как днем. А потом стали падать бомбы. Мне кажется, этот эпизод сыграл большую роль в Бориной судьбе... 

Поезд остановился в лесу сразу после моста, все попрыгали с платформы. А я был маленький, сам не мог спрыгнуть, чуть не уехал с этим поездом. В последний момент тетка Хеля заметила меня на платформе и сняла. А Боря — непонятно, где. У мамы на руках был наш маленький братик Женечка, в суматохе она не смогла уследить за всеми. Была ночь, темно, в этой суете мы вдруг поняли, что потеряли Борю. Мама долго его звала, громко кричала, сорвала голос, а он не отзывался. Мы были в отчаянии. И в какой-то момент в темноте мама вдруг почувствовала, что ее кто-то дергает за платье. То ли Боря действительно потерялся, то ли у него отнялся голос... Сейчас я понимаю, что он тогда получил глубочайший шок. Мне кажется, что это отразилось на его психологии и потом сыграло свою роль в творчестве. 

Я высказал это предположение в своем рассказе «Хронотоп галлюцинаций». 
Возможно, именно шок был причиной того, что брат забыл свое детство. Я это обнаружил случайно и довольно поздно. Мы с ним разговаривали как-то уже тут, в Израиле, и я понял, что он не помнит нашего детства. А я помню наше детство хорошо, несмотря на то, что младше на два года. Как еще это объяснить, если не Бориным шоком?..

Почему я говорю, что это сыграло огромную роль в его творчестве? Потому что детство оказалось потерянным. А желание вспомнить, вернуться к своим истокам было очень сильно. 

— Художнику это сделать проще, чем кому бы то ни было. Особенно художнику-графику, который может оформлять книги, в том числе детские... А он ведь был успешным графиком в Минске...

— Вы спрашиваете, почему он оставил графику? Книжная графика — это Шекспир, Пушкин, Достоевский, Уайльд... А где же ты сам, художник? Что ты несешь в мир? Он хотел найти себя и быть собой. Найти себя — это прежде всего найти свои корни. Где эти корни? По моему представлению, потерянная память завела Бориса дальше, чем в детство. В какую-то «преджизнь» — он будто бы заглянул в нее. Может быть я фантазирую... Но ведь там, в Париже, он вдруг резко изменился. У него появились образы, которые, мне кажется, относятся к предыдущим поколениям — то ли наших родителей, то ли даже дедов. Это люди еще предыдущих предреволюционных времен. Особый мир, который был потерян в искусстве — его вытеснили революционные образы и сюжеты. А Боря изображал ушедшие поколения, и показывал маленького еще приватного, интимного человека с его личными, семейными отношениями. Это очень тонкий интимный мир, какая-то почти будуарная обстановка, едва уловимая. 

— При этом сложно соединить это с образами, которые Борис Заборов создавал, к примеру, для театра — а там ведь тоже герои из разных эпох и поколений. 

— В театральных эскизах проявилась его богатое воображение. Он создавал необычные костюмы — и с точки зрения рисунка и с точки зрения цвета. Кстати, его молодая цветная живопись мне очень нравилась. У нее был своеобразный колорит, яркость насыщенность цвета. Все это резко контрастирует с живописью, которая родится во Франции — в ней цвет почти уходит... 

В своей статье я писал, что мы с братом совершенно не похожи. Он в молодости был белолицый брюнет — контраст, а я бесцветно-рыжий. В молодости и его живопись и графика были очень контрастные. Меня же всегда тянуло к мягким переходам тонов. И вот во второй половине жизни он как будто перешел в мой мир: начисто исчезли контрасты — как будто сон и мира, и образов, и цвета. 

Наш папа родом из Лиозно, местечко рядом с Витебском, потом отец будет учился в Витебском художественном училище, которое основал Шагал, тогда на здании школы красовался лозунг: «Что б каждый так шагал, как Марк Шагал шагал!» Но самого Шагала уже не было. 

А семья нашей мамы из Польши, ее предки в той земле. Когда я потерял слух, и внешние звуки ушли, стали приходить звуки-мелодии откуда-то изнутри из потусторонности, и мне неизменно казалось, что это какие-то хороводы которые кружатся над польской землей, над могилами маминых предков. Если всмотреться в Борины образы — это конечно европейские типы где-то от Франции до Беларуси, и опять же ощущается связь с предками именно мамы. Так мы совершенно разными путями пришли к какой-то генетической родине. И опять родство: в молодости Боря не писал портреты, а я кроме портрета ничего и не умею. 

И вот в Париже он начинает писать если не портреты, то портретные картины — лица, лица, лица... Образы людей из далекого прошлого, как будто из воспоминаний. Историческая и генетическая память включились — и проявили себя в его картинах. По сути, мы все ищем свои корни. А наши корни — в наших предках. Вот так двумя разными путями мы с Борисом пришли к истокам. 

— Как вызревало решение об отъезде? 

— Оно вызревало в каком-то смысле естественно. В Минске Борис был вынужден заниматься графикой, при этом чувствовал себя живописцем. В Минске у него еще не было представлений, чем он будет заниматься в Париже. Четко знал одно: что он живописец. А реализоваться как живописец в Беларуси не видел возможности. В отличие от нашего папы. Вот он был плоть и кровь белорусской земли, художник своего времени, искренне вовлеченный в исторические процессы, которые свою очередь повлияли на искусство. Папа был очень активным участником всех выставок в Беларуси. Почему я считаю, что папу нельзя было срывать с места — после переезда в Израиль он остался не у дел. Когда мы приехали (это был конец 79-го года) в Израиле господствовал американизм, чувствовалось презрение ко всему советскому. Поэтому папа остался не востребован. Это его очень угнетало и способствовало более быстрому уходу: у него был порок сердца, переживания ему были противопоказаны. 

— А почему ваша семья разъехалась по разным странам? 

— Наша мама однажды поехала в Польшу искать могилы родных — Боря помог ей деньгами. Она узнала, что ее тетка до войны успела уехать в Израиль. Наладилась связь с тетушкой, которая звала к себе. Если Боря: только Париж. То мама: только Израиль. Но мы же не можем оставить родителей одних. Борис сказал, чтобы я оставался с родителями, а он поедет в Париж, только там истинный экзамен для художника. Так оно и получилось. 

— Париж — город, где много художников, высокая конкуренция. Он был в себе настолько уверен? 

— Париж был столицей искусства, есть плеяда художников еврейского происхождения, родом из белорусских земель, которые уехали и прославились в Париже. Но во времена Бори тон стал задавать уже Нью-Йорк, где активно развивались разные направления современного искусства. А Бориса все равно притягивал Париж. Сначала семья была в Вене — прожили там год. У Бори уже наладились там хорошие связи, он оформил пару книг. Но однажды работник музея, для которого у Бориса купили работы, сказал, что первый художник в Вене не стоит последнего в Париже. Это были мысли и самого Бори. 

— Как он интегрировался в ту среду? Начинал с нуля, что крайне сложно... 

— Да, это был чудовищный риск с его стороны. Художников там хватает. Опять же, Бог руководит судьбой человека. Был период, когда они почти голодали. Насколько я помню, еще в Вене он написал картину: женская фигура, красиво написанная, не совсем реалистическая. Эту картину он предложил в галерею — так произошла встреча с западной действительностью в искусстве. Картину приняли. Но если ждать, когда ее кто-то купит, то можно положить зубы на полку. И вот тут случилось что-то удивительное. В немецком городе Дармштадте есть свой музей, небольшой, но уважаемый. Этот музей каждый год посылает по Европе комиссию, которая должна присвоить первое место одной картине. Они присвоили первое место Борису Заборову. Решение дармштадтской комиссии обернулось выбором: победитель получал или крупную сумму денег, или скромную сумму, но с правом сделать выставку в Дармштадте через город. Что значит сделать выставку за год? Ведь год можно писать только одну картину... 

А он при страшной нужде согласился на скромную сумму с правом сделать выставку. Со всем вдохновением включился он в эту работу — именно тогда и нашел свои образы. Ходил на блошиный рынок в Париже, где продавали наборы старых фотографий, дагерротипов — на все есть любители. И попробовал писать картины совершенно другого типа, нашел свой стиль. 

Правда, одно время в Париже он оказался, я бы сказал, в одиночестве. Потому что он человек компанейский, а там не очень разгонишься. Опять же, ощущалось противоречие художественных идеологий и взглядов. Я чувствовал, что ему не подходит быть одиноким волком. Хотя друзья у него были. 

Борин переезд за границу подготовил Олег Целков, снял квартиру в своем доме. Но потом художники разошлись, потому что очень разные по стилю. Дружил Борис с режиссером Отаром Иоселиани. По-моему, с Михаилом Шемякиным они тоже дружили — и сейчас Шемякин пришел на памятную выставку Бориса в Париже. Тогда бывшие советские художники нонконформисты были в моде на Западе, группировались вокруг галереи Нахамкина. А Боря не считался нонконформистом, у него даже этого багажа не было — он сам писал об этом. Его положение было трудное. Борис чудом попал в знаменитую галерею «Клод Бернар». Бернара упрекали в том, что он продает именитых художников и не открывает новые имена. И он создал галерею для новых имен, Боря какое-то время сотрудничал с этой галереей. Потом эта связь распалась, и Борис стал одиноким волком. Он работал у себя в мастерской. Придет покупатель — хорошо, а нет — так и нет. Прочного экономического базиса у него не было. 

— Это пример того, как можно гнуть свою линию и добисться успеха: сумел попасть в когорту самых уважаемых художников современности. Как он сам к этому относился?

— Он стремился к тому, чтобы его искусство проникло в сердца людей. Он был доволен, когда о нем издавали книгу, когда открывалась очередная выставка. Был очень благодарен Флоренции, где академия изящных искусств признала его почетным членом, благодарен знаменитой галерее Уффици, которая поместила Большую картину Бориса Заборова— там не было дилерского безумия и рыночной атмосферы по отношению к искусству, которые его возмущали в Париже: когда в ход идут разные трюки, чтобы поднять цены, а само искусство мало кого интересует. Конечно, он был очень доволен, когда принимали его искусство. Был очень рад, когда Валерий Рубинчик сделал о нем фильм. 

— После отъезда он поддерживал отношения с тем окружением, которое было у него в Минске? 

— Мне кажется, те, кто был его друзьями, они таковыми и оставались. Борис продолжал дружить с оператором Юрой Марухиным,с которым они вместе ездили на Север ловить семгу. Искусствовед Олег Сурский и художник Леонид Щемелев были и оставались его друзьями. 

— А как вы поддерживали связь с братом через границы, ведь не всегда был интернет? Бывали ли у него на выставках? 

— Конечно, связь была. Я бывал в Париже, Боря приезжал к нам. Но все-таки расстояние делает свое дело. Я просил, чтобы он мне присылал фотографии своих работ. Но я не видел многое из того, что он делал, к сожалению. 

По приглашению брата я приезжал на его большую выставку, которая проходила в музее имени Пушкина в Москве — она произвела на меня впечатление. В Москве я пробыл всего три дня, потому что искусствовед Сурский мне предложил поехать в Витебск на семинар по Шагалу. А я уже был увлечен философией и искусствоведением, поэтому с радостью согласился. В Витебске я прочел доклад о Шагале, мои публикации вышли в сборнике. 

В тот свой приезд мне удалось пройтись по местам памяти в Минске. На меня произвело впечатление то, что я увидел знакомый с детства ансамбль: Дом правительства, памятник Ленину, центральную площадь. До войны мы жили недалеко, и когда я выходил на площадь, меня очень впечатляли газоны цветов и весь грандиозный ансамбль. Я был рад, что все это сохранилось. Вспоминаю, как тогда в мои три года мама не пускала меня одного на центральную площадь. А вот вместе с Борей, который на два года старше, уже можно было выйти. Он всегда меня опекал, всегда оставался старшим братом... 

Лариса ТИМОШИК

Выбор редакции

Культура

И снова закружит фестиваль...

И снова закружит фестиваль...

Яркими красками и самобытной музыкой наполнил город ХХІІІ Национальный фестиваль «Молодечно-2024».

Гороскоп

Восточный гороскоп на следующую неделю

Восточный гороскоп на следующую неделю

В начале недели к Ракам могут коварно подкрасться тревоги и сомнения.