Вы тут

Елена Лапшина. Фарфоровая птичка


Бессмыслица лица, фарфоровая птичка.

Он на нее глядит — Профессор, у кого

прекрасный аппетит и вечная привычка

по длинному столу елозить рукавом.

 

Все капища его, родные пепелища,

все городища дней заверстаны в одно.

И птичка для него — трепещущая пища — 

пестрящее оно, пищащее пятно.

 

Он столько съел собак, что тяготится речью,

он мается крестцом и чай несет в кровать.

А птичка метит в лоб, чтоб старческую гречу

(с лица не воду пить) по зернышку клевать.

 

Они еще не врозь — смотрение, касанье.

Что странно чиграшу, то страшно старику.

Унылая пора, еще одно сказанье:

последнее «прости» — последнее «ку-ку».

 

 

***

Сломанными флажками сверху сигналит птица.

Кто ее разумеет? — нет никого окрест.

Только над прудом ива — будто пришла топиться.

Ива стоит и плачет, черную землю ест.

 

Бездна небес глядится в темный нагрудник пруда,

видя в нем только птицу, рваный ее полет.

Небо само не может жить ожиданьем чуда.

Ива стоит и плачет, черную воду пьет.

 

Что у нее за горе? Кто ее здесь оставил?

Но прибежит купаться — выгнется и вперед! —

тонкий и голенастый, с виду как будто  Авель.

Ива ему смеется, — кто ее разберет.

 

 

ДЕТСКИЙ ЦИКЛ

 

1

 

Небо сине, солнце желто, зелена под ним трава.

Я царевна и пускаю лебедей из рукава.

Как понять, что я царевна? — вот корона, вот фата.

Хороша моя картина, тритатушки-тритата.

 

Только в жизни я другая — плакса, писаюсь в кровать,

потому что в этом мире в тихий час нельзя вставать.

Я терплю, и замирает в безысходности душа…

Распростерта надо мною синева карандаша.

 

2

 

Первой из попрошаек

(хоть не пойму, на кой),

Боже, верни мне стеклянный шарик! —

маленький — вот такой.

Ни назначенья, ни толку нет, но

плавленое стекло

инопонятно-инопланетно,

словно бы с НЛО.

В море не стает, в земле не сгинет,

жаром не иссушит.

Солнце остынет, Земля остынет,

шарик — перележит,

гретый в ладони дитем-тетерей

в тайне карманной — мной.

Первой находкой — первой потерей.

Вечностью внеземной.

 

3

 

Он подойдет бочком и хвастает добычей:

то камешком-божком, то вилочкою птичьей.

Он что-то там на дно коробочки заныкал,

и радости полно, как в первый день каникул.

 

Мы были богачи, а нынче обнищали, —

нам больше не владеть волшебными вещами.

А помнишь, как цвела каштановая крона? —

и молодость была, и было время о́но!

 

Теперь оно — его — прибойное! — несется.

Он в камешек глядит, он щурится на солнце, —

с болячкой над губой, со смайликом на майке.

 

А мы сидим с тобой — насупленные чайки.

Истерся колорит и пляжи одичали.

И море говорит

    на языке

       печали...

 

4

 

Вот получишь ремня и реви в темноте, голоси,

и прощенья проси, выноси справедливость прещенья.

Иже Кто там еси? — Но тебя заставляют: «Проси».

Ну, конечно, сначала ремня, а потом уж прощенье.

 

В темноте — никому, ничего, ни за что, никогда —

не признаешь вины, и ремень тебя не застращает.

Но в темнотах такое живет, что не имет стыда

и не знает любви, потому — никого не прощает.

 

Пустяковая взбучка — горячка пониже спины, —

все до свадьбы, ей-ей, заживет — хоть назавтра и сватай.

Справедливость живуча — и с той, и с другой стороны,

ибо все мы равны — наказующий и виноватый.

 

5

 

В детских поисках жизни привольной

пыльным полднем пришли ты и я

под гудение высоковольтной

на промзону Его бытия:

ни пчелы, ни цветка, ни ехидны,

над прудами — сухие кусты.

Эти земли, как прежде, безвидны.

Эти воды, как прежде, пусты.

До Адама и Евы над бездной

мы в молчаньи глядели с тобой,

как в текучей лазури небесной

округляется кит голубой.

 

6

 

Это только кажется, что просто…

Девочка, секретница, дитя,

привыкай к душевному сиротству,

с взрослыми родства не обретя.

Радуйся молчанью, как подарку,

там, где виновата без причин,

где тебя, как мелкую помарку,

красный карандаш изобличил.

Девочка, подросток, канарейка —

вкус вины, оскомина стыда.

«Поскорее, детка, постарей-ка —

вот тогда узнаешь, вот тогда…»

Век спустя ты встанешь к изголовью

не затем, чтоб позднее «прости»

старость, обделенная любовью,

кое-как смогла произнести.

Ври, душа, прощайся втихомолку, —

из тебя вовек не выйдет толку.

В доме, где по-прежнему чужда,

встретятся больное чувство долга

и любовь по имени «нужда».

 

7

 

Спросонья прислушайся, смяв под рукой образок, —

вот боль возвращается, как возвращается нищий.

И ноет, и ноет: подай мне, подай мне кусок.

И гложет, и гложет, пока не подавится пищей.

 

А ты ей: не больно, не больно… — и плачешь, и гладишь бока.

Баюкай ее, утешай, как голодное чадо, —

кормилицей, нянькой, понявшей, что жизнь коротка

и больше — не надо.

 

И ночь выцветает в окне, как пролившийся йод.

Серебряный крестик от пота темнеет на шее.

Ты просишь: подай мне, подай мне… И Он подает,

и тело, и кровь предлагая тебе в утешенье.

 

8

 

Смолчит стяжавший благодать

(и скажет — переврет).

А я бы не хотела знать —

когда кому черед.

 

Не твоего, не своего —

ни года, ни числа.

А если б знала, — что с того —

кого бы я спасла?

 

Кольцо покатится с крыльца —

сбежавшее звено.

Но претерпевший до конца…

                         но претерпевший…

                                                    но…

Выбар рэдакцыі

Грамадства

Жыццёвы шлях Якава Крэйзера. Першы камдзiў, якi атрымаў Зорку Героя, заслужыў яе, абараняючы Барысаў

Жыццёвы шлях Якава Крэйзера. Першы камдзiў, якi атрымаў Зорку Героя, заслужыў яе, абараняючы Барысаў

У пачатковы перыяд Вялiкай Айчыннай вайны зацятыя баi разгарнулiся пры абароне Барысава — старадаўняга беларускага горада на Бярэзiне. 

Грамадства

Схадзіць на «Куфар» і застацца без грошай. На папулярным сайце можна сустрэць махляра, замаскіраванага пад пакупніка

Схадзіць на «Куфар» і застацца без грошай. На папулярным сайце можна сустрэць махляра, замаскіраванага пад пакупніка

«Лічбавыя жулікі», якія здымаюць грошы з чужых банкаўскіх карт, звычайна маскіруюцца пад інтэрнэт-рэсурсы, вартыя даверу.