Вы тут

Сергей Белозёров. Стихотворения


Сергей Алексеевич Белозёров родился 10 июня 1948 года в селе Хороль Приморского края, где служил в лётном полку его отец.


Родители Белозёрова были белорусы с Могилевщины. Мать — воспитатель детсада, отец — военный лётчик. Фамилия отца на самом деле была Белазоров, это потом её изменил на русский манер военный писарь, и получился обрусевший «Белозёров». После развода родителей Сергей оказался в городке Советск Щёкинского района Тульской области, куда его мать завербовалась на стройку. С Тульской землёй и оказалась связана большая часть жизни поэта. Стихи Белозёрова при жизни публиковались в основном в тульских и иркутских газетах, отдельные публикации состоялись в журналах «Нева», «Огонёк», в сборнике издательства «Молодая гвардия». В 1983-м году он оказался в ссылке на станции Зима Иркутской губернии. В 1989 году в Туле вышла его первая и единственная книга «Словарь далей». В 90-х работал военкором в районе военного конфликта в Молдавии и Приднестровье, где едва не расстался с жизнью, был контужен, получил многочисленные травмы. Умер 12 ноября 2002 года в Туле на 55-м году жизни. Посмертно стихи опубликованы в журналах «Арион» (Москва), «Новый мир» (Москва), «Сибирские огни» (Новосибирск), «День и ночь» (Красноярск), альманахах «Иркутское время», «Тула», антологии военной поэзии «Ты припомни, Россия, как всё это было» и других изданиях.

Андрей Коровин

 

 

Видишь, как бывает у людей…

 

***

Я жив.

Но смутное чувство вины

сидит во мне, как свинец:

мой отец вернулся с войны,

а братья его – нет.

 

Они вшестером остались там,

где небо – как рваный картон,

где на человека прет танк

сплошным разинутым ртом.

 

И нерожденные их пацаны,

как тени, мне застят свет:

мой отец вернулся с войны,

братья его – нет.

 

Семь жизней,

семь жизней мне надо прожить:

свою

и еще шесть,

в семь стежков ежедневно шить

жизни жесткую жесть.

 

Кто скажет, как честно дойти до конца

моих нескончаемых лет?

Нет у меня теперь отца,

старшей родни нет…

 

Но все равно не проходит и дня,

чтоб не послала мне горький привет

вся многочисленная родня:

те, кого не было.

Те, кого нет.

 

***

Со станции мы шли сосновым бором.

Двоюродные братья, горожане,

При виде шишек, ягод, мухоморов

От радости едва ли не визжали.

Я усмехался этому тайком.

 

Мне этот бор годами будет сниться,

За окнами являться, что ни вечер,

Но позабудут сойки и синицы,

Как звать меня,

как окликать при встрече,

А я тогда не думал о таком.

 

Я просто был большим и добрым богом,

Когда мы шли сосновым медным бором,

И братья обмирали, задыхались,

Как будто синяков своих касались

Позеленевшим медным пятаком.

 

Склонюсь над длинным рядом тополиным,

Ведь окна – вровень с журавлиным клином,

А лиственным и птичьим разговорам

Обучен я у Веремеек бором…

 

Сметает дворник листья под окном.


Воробьиные весны

 

Крычаў крычаў,

А Чэрыкаў чырыкаў,

А Верамейкі

глядзелі на Чарнігаў…

 

А отчего Чернигов – да никогда не ведал я!

Я знаю Чернососны в черёмуховом сне.

Я знаю Веремейки с доверчивой скамейкой.

И всю деревню Белицу с семьёю Подойбедовых,

Дорогу на Верховцы с верёвкой на сосне…

 

Как говорили люди мне – там полицая вешали,

Как говорили люди мне – там не могли прощать.

От Чернососны к Черикову

                                           над Беларусью вешнею

Сплошные Веремейки воробьями верещат.

 

Крычаў крычаў,

А Чэрыкаў чырыкаў,

А Верамейки глядзелі на мяне…

Сплетите из верёвки скворечник. До Чернигова

Пусть воробьи орут в нём на плачущей сосне.


Футбол

 

Я вспоминаю старый стадион,

где были Кузя, Сокол и Лимон –

короче, все ребята, кто играл

за сборную завода «Арсенал».

 

Сосед, как на работу, приходил

на стадион: болел, игру судил,

он, может, сам играл бы – да не мог,

поскольку он с войны пришел без ног.

 

По бровке ковылял, свистел, бурчал,

а главное – подножек не прощал,

кричал, срывая голос: - Дуболом! –

и с поля гнал, пугая костылем.

 

За водкой посылал, давал курить,

а все же, что о нем ни говорить,

умел судить нас и за нас болеть,

когда нам было по пятнадцать лет.

 

В те годы много было чудаков,

их лично знали Жуков и Чуйков,

наверно, худо было бы без них

всем нам,

кто в жизнь вошел в сороковых.


Симеон Полоцкий

 

Склоняю выю, егда вспомню тыю силлабику:

мужичка! словами мужицкими славу тебе реку!

Егда поменялась земля, и люди в ней тоже,

негоже их ладить в грецкия ды римския одежи,

а надо езыком российским правду про жизнь казати,

коряво ды право чрез болото гатить гати.

И плачу я, ибо знаю, что Богом речется:

хто перьвым идет по болоту, тот с берега камнями побьется.

Тыя, хто полетят за тобой меж твердью и небесами,

начнут хаять тебя, силлабика, смеяться над твоими словесами.

А ты иди, сестрица моя силлабика, иди прямо,

не поверьху и не посуху – через бугры ды ямы.

А хто камень бросит  - прости: мало винны дети, что забыли,

як ты перед ними в грязи стелилась, дабы ноженьки не замочили…


 

***

Белозёров Сергей Алексеевич,

тридцати с незначительным лет,

терпеливо пытался отсеивать

сор от хлеба и счастье от бед.

 

Сито билось, как сердце, порывисто,

он не первый надеялся год,

что на донышке по справедливости

золотая крупица блеснет.

 

Ну, а жизнь – без старания лишнего –

убеждала его: через сеть

не пройти ее тяжким булыжникам,

да и лебедю не пролететь.

 

Он не верил, шатаясь от голода,

он стоял на своем, как всегда,

и сжимал в кулаке свое золото,

а когда разожмет – пустота…

 

Он с долгами никак не расплатится,

он скитается по городам,

только сито дырявое катится

по пятам, по пятам, по пятам…


***

Захолонуло, похолодало,

ветром ударило сквозь пальтецо –

точно сквозняк потянул из подвала,

или товарный мимо вокзала

так прогремел, что немеет лицо!

 

Ветер и холод, холод и ветер,

полная воля невольным слезам…

Что, дорогой, неуютно на свете?

Всё это жизнь, и она не в ответе,

ты выбирал её, помнится, сам.


***

Слышишь, не забывай меня,

счастье неназываемое,

рыжая полонянка

рощиц яснополянских!

 

Крикни мне из столиц твоих:

помнится ли и длится ль

нежность ослепших листьев,

трогавших наши лица?

 

Перешепчи по почте

почерком удивленным:

что тебе этой ночью

шепчет звезда над кленом?

 

Снова я с этим, с этим,

с этим, что отболело,

точно полоска под сердцем,

мертвенно побелело.

 

Светом былых галактик

светит былое чудо…

 

Запахивая халатик,

резко звякнув посудой,

ты обернись – не зовут ли? –

к окнам своим замерзшим,

словно от боли смутной

ясный свой лоб наморщив.

 

Где-то в большой державе,

нас разделившей стольким,

звезды мой лоб прижали

к черным морозным стеклам.

 

Чтоб и теперь делиться

радостью и бедою

белых незрячих листьев,

тающих под ладонью…

 

Тише, милая, тише:

туфельки спят в прихожей,

спит за стеной сынишка,

не на меня похожий.

 

Спит и твой муж, уставши,

ты же его разбудишь…

 

Не забывай меня, даже

если меня забудешь.


***

…Ты так всегда идёшь, как будто под тобою

стеклянная земля, прозрачная до дна,

и спутаны цветы внутри нее с травою,

и тихая звезда внутри нее видна.

 

Ты так всегда идёшь, что ангелы, немея,

мечтают взять тебя в хрустальный свой полёт,

но – бабочка небес и в камешке камеи –

ты сразу там и здесь – кто знает наперёд?

 

Прости, что я бреду, как будто по болоту,

не поднимая ног, подошвами гребя,

я проживу и так — куда мне до полета? —

я крепко на земле. Мне страшно за тебя.


***

«Здесь темно – возьми мою звезду» –

прошептала ночь мне на мосту.

 

А звезда вздохнула, как во сне:

«Для него горит там свет в окне…»

 

И вода твердила под мостом:

«Там твой дом и только там твой дом…»

 

Но никак не мог я сделать шаг

к огоньку тому на лай собак.

 

Повернулся и пошел назад,

ничего не видя, наугад.

 

Проворчала берегу река:

«До чего же жалко дурака…»

 

И шепнула ночь звезде своей:

«Видишь, как бывает у людей…»


***

Спокойно и весело даже

живется на свете, когда

проходят шальные удачи,

и в губы целует беда.

 

И нет холоднее и чище

мгновения, нежели то,

когда невезение свищет

в осиновый сиплый свисток.

 

Ни строчкой не радует почта,

ни друга с тобой, ни жены,

а все ж хорошо – оттого, что

мосты за спиной сожжены.

 

И нет опасений ни грамма,

шрапнельно поют соловьи,

и сомкнуты зло и упрямо

разбитые губы твои.


Из Рима в Скифию

 

Константину Шестакову

 

Не возвращайся из ссылки, Овидий! Ну что ты с обидой

пишешь мне письма? Здесь нет восхитительных мидий

Понта Эвксинского, и не сыскать винограда

слаще, чем тот, что растет на горе Митридата.

 

Помнишь ли, сколько малины внепланово нам выдавала

под Сортавалой, бывало, деляночка лесоповала?

Где б ты ещё пешедрала дошел до Байкала,

или с конвоем вкусил Иссык-Куля и выслушал речь аксакала?

 

Рим обдряхлел. Даже львы в наших цирках, и те облысели,

наши гетеры с похмелья страшнее, чем смерть, так что не до веселья,

а пред тобой ледяная Пальмира и даже полмира

там, за колючей спиралью Бруно, за шершавой спиной конвоира!

 

Боги, поверь мне, Овидий, решают, что именно смертному надо,

ты бы сблевал, как и я, сидя в зрительской ложе сената,

слушая, как генералы свой грязный триумф завершают опалой,

заворовавшись в Испании, Ливии, Галлии. В Азии – стыдно же! – в Малой…

 

Публий Овидий Назон! Счастлив ты: не метафоры – метаморфозы

Скифии суть. Из концлагерной топки в морозы,

или из камеры тесной в бескрайнюю тундру впадая,

и обладая пространством на тысячи вёрст от Валдая,

ты сознаёшь свою жизнь преходящей, но все же нетленной,

за Ойкуменой, за бледной Селеной, цепляясь за обод Вселенной!

Выбар рэдакцыі

Культура

Кладка якога стагоддзя будзе захавана? У сценах Старога замка ў Гродне вядуцца зандажы

Кладка якога стагоддзя будзе захавана? У сценах Старога замка ў Гродне вядуцца зандажы

Вядома, што пры жыцці польскі кароль Стэфан Баторый так і не ўбачыў канчаткова дабудаванага Старога замка ў Гродне.

Грамадства

Цяпер у краіне бясплодныя пары могуць зрабіць ЭКА бясплатна

Цяпер у краіне бясплодныя пары могуць зрабіць ЭКА бясплатна

Маладыя муж і жонка нецярпліва чакалі з'яўлення ў іх сям'і дзіцяці. 

Грамадства

Уладзімір Каранік: «На ШВЛ вакцынаваных няма»

Уладзімір Каранік: «На ШВЛ вакцынаваных няма»

Медыкі і губернатар Гродзенскай вобласці адказалі на пытанні па прышчэпках